К дому он вернулся уже в сумерках. Небо над морем еще хранило в себе остатки света, но сад быстро наливался синим, густым, почти осязаемым мраком. Белые лепестки на дорожке серели под ногами. Где-то стрекотало. Из кухни тянуло жареным луком, тестом, лавровым листом и чем-то еще таким пронзительно домашним, что у Стаховича на секунду перехватило дыхание.

Леська, видно, услышала приближение его машины. Выбежала на крыльцо, даже не запахнув как следует кофту. Остановилась, вцепившись рукой в перила, и смотрела на него так, будто по одному его лицу пыталась прочитать ответы на все мучающие ее вопросы.

Стахович поймал этот ее взгляд. Сердце у него неприятно, тяжело бухнуло о ребра.

— Ну? — выдохнула Леся, едва он ступил на дорожку. — Что? Как папа? Что сказали? И... — голос сорвался. — И про Даника есть что-нибудь?

Олег поднялся на крыльцо, взял ее за плечи. Худые. Напряженные настолько, что он мог почувствовать каждую мышцу.

— Отец твой живее всех живых, — сказал он, не спуская с нее глаз. — Полежит, оклемается. Уже на рыбалку меня зовет. Врачи говорят — обошлось.

Леська судорожно выдохнула. Смежила на миг веки.

— А Богдан? — спросила уже тише.

— Засветился еще раз.

Она побледнела так резко, что это стало заметно даже в сумерках.

— Где засветился?

— На трассе. Голосовал на обочине.

Леська уставилась на него, часто моргая.

— Голосовал?.. — повторила, не сразу понимая. — То есть… сам? Его никто не заставлял?

— Сам, — кивнул Олег.

— Ничего не понимаю, — шепнула она. — Куда он подался? Зачем? Еще и по доброй воле? Разве ему дома было плохо?

Вопросы посыпались один за другим, как сухой горох по полу. Стахович скользнул взглядом по ее лицу. По заострившимся скулам. По губам, которые она искусала до крови. Утонул в глазах, казавшихся неестественно большими на ее осунувшемся лице. И дальше…

На столе в кухне уже было накрыто. Белая скатерть, от которой он когда-то ее отучал — марко, глупо, старомодно, а она все равно стелила. Глубокая супница. От солянки шел густой, острый пар. На тарелке горкой лежали пироги — румяные, аккуратные, как будто в этом доме не сходили с ума уже вторые сутки, а просто ждали гостя к ужину.

Пока он был в больнице, изнемогая от неизвестности, Леська готовила чертову солянку. Потому что он попросил…

— Так, — сказал он вдруг. — Сначала есть.

Леся моргнула.

— Что?

— Сначала поешь, потом поговорим.

— Олег, ты издеваешься? — простонала она. — Я спрашиваю тебя про сына, а ты мне…

— А я тебе говорю — сядь и поешь. Сын твой жив-здоров. А ты себя в могилу загоняешь.

— Наш… — шепнула Леська. Стахович резко кивнул, соглашаясь с ее уточнением. И про себя повторил — наш… наш сын. Примерял на себя… Посмотрел на Леську. Подивился тому, как ладно на него садится это ее «наш».

— Поешь.

Он чуть ли не силой подвел ее к столу. И вроде не грубо действовал, но все равно казалось — перегибает. Подвинул стул. Надавил ладонью на плечи, вынуждая Лесю присесть. Снял ветровку, бросил на спинку соседнего стула, закатал рукава. Налил ей солянки. Пододвинул хлеб. Ложку.

— Ешь.

Леська покачала головой.

— Олег…

— Леся.

— Ну не лезет!

Стахович шумно выдохнул. Опустился на стул рядом. Посмотрел на нее. Потом на тарелку.

— Хорошо, — сказал неожиданно спокойно. И прежде чем Леська сообразила, что он задумал, взял ее за локоть, дернул на себя и усадил к себе на колени.

Она ахнула. Чисто от неожиданности.

— Олег!

— Сиди смирно.

— Ты что делаешь?..

— Кормлю тебя. Как маленькую. Давай, за папу…

Ксюша, стоявшая в дверях, округлила глаза, а потом как-то очень быстро и очень тактично ретировалась. Вот и умница.

Леська же замерла у него на руках, наливаясь румянцем. Даже в таком состоянии умудрилась смутиться. Ее тонкая спина напряглась под его ладонью. Он ласково провел между лопаток. Подцепил ложкой немного солянки. Подул. Поднес к ее губам.

Леся смотрела на эту ложку так, будто он предлагал ей яд.

— Олег…

— Рот открыла!

Она, не веря до конца, все же послушалась. Проглотила. Он зачерпнул еще одну ложку:

— За Богдана.

Леся сдалась и тут. Поразительные вещи происходили… Сказал бы Стаховичу кто-то еще вчера, чем он будет заниматься — не поверил бы. Но к удивлению, его вообще ничуть не бесило происходящее, хотя обычно чужая слабость всегда раздражала до зубовного скрежета. Вызывала почти физическое отвращение. Не только в случае баб, в случае мужиков тоже. В первом, потому что он слишком хорошо знал, сколько в этой самой слабости лжи и расчета присутствует. Во втором… Потому как… Ну что ты за мужик вообще, если развесил сопли?!

А с ней…

С ней все было не так.

Всегда не так. С первой встречи.

Он кормил ее с ложечки, как ребенка, а внутри не было ни брезгливости, ни раздражения. Только какая-то тяжелая, вязкая нежность, от которой самому становилось не по себе. И еще — странное, почти дикое удовлетворение от того, что она сидит у него на коленях. Маленькая. Теплая. Живая. И послушно ест из его рук.

— Еще, — сказал он, когда она проглотила вторую ложку.

— Не хочу…

— Мне плевать.

— Ты ужасный человек.

— Я в курсе.

— Деспот.

— Можешь называть меня хоть чертом лысым, только поешь.

Она вздохнула. Но рот открыла.

Третья ложка. Потом четвертая. Потом кусочек пирога. Потом еще немного супа.

Стахович чувствовал, как она понемногу расслабляется. Тяжелеет, засыпая прямо над столом.

— Молодец, — шепнул он, когда от тарелки осталась почти половина. — Моя девочка.

— Я не девочка, — пробормотала Леся. Стахович хмыкнул. За сегодняшний день она с ним спорила, кажется, больше, чем за все двадцать лет до этого.

— Я в курсе. Приложил к этому, знаешь ли, руку...

То есть не руку, конечно… Но Стаховичу не хотелось Леську шокировать.

— Ты обещал рассказать о Богдане.

Олег нахмурился. Ложка звякнула о край тарелки.

— Да нечего больше рассказывать, Лесь. Сейчас отследят машину, в которую он сел, и выцепят его где-нибудь по дороге. Расслабься.

— Точно? С ним ничего не случится? — уточнила со слезами на глазах.

— Я тебе обещаю, что верну его целым и невредимым. Может, по заднице настучу… Не знаю.

— Только посмей! — взвилась вдруг Леська. Да так резко, что они чуть на пару со стула не рухнули. Стахович удивленно приподнял брови — настолько это было исключительно редкое зрелище. Казалось, она и голову ему откусит, если он хоть пальцем ее пацана… Точнее, их, да.

— Я пошутил. Угомонись, — хмыкнул Стахович, притягивая ее к себе. Такой необъяснимо довольный! — А че бы сделала?

— В каком смысле?

— Если бы я его тычками воспитывать начал?

— Не знаю, Олег! Ты меня смущаешь… — сдулась как будто.

— Не смущайся. Мать только такой и должна быть.

— Правда? Ты не злишься, что я… Ну… Он, кстати, умный. У него ай-кью какое-то запредельное. Не в меня… — последние слова Леська протрещала скороговоркой. — Он по физике и информатике на общенациональных олимпиадах побеждал. Они с папой и учительницей в столицу летали… Ты не думай.

— Я не думаю, — сцепил зубы Стахович. Как-то стремно ему было от этого разговора. Она же, сама того не осознавая, едва ли не прямым текстом ему сообщала, как волновалась, что дерзнула свои гены смешать с его. И никак от этой сбивчивой, почти оправдательной речи нельзя было отмахнуться. Потому что это сидело в ней... Весь этот абсолютно, с его точки зрения, бессмысленный страх, и стыд, и какая-то странная, въевшаяся в кости привычка заранее извиняться за сам факт своего существования.

Растеряв все свое красноречие, Стахович тяжело вздохнул. Провел большим пальцем по ее запястью — там, где под тонкой кожей бился быстрый, сбивчивый пульс.

— Леся, я не могу сказать, что не злюсь. Это не так. Но я злюсь вовсе не на то, о чем ты думаешь.

— Да брось, Олег. Я же понимаю, что не такая, как все.

— Правильно. Ты — лучше.

— Папа говорит, что я наивная, как ребенок.

— Это не порок. Вот у меня такой фильтр на людей, что через него вообще ничего не проходит. Не скажу, что с ним проще жить.

— Я прошла... — шепнула Леся. Стахович усмехнулся:

— Да, ты прошла. Пойдем.

— Куда?

— В люльку и спать. Ты едва на ногах держишься. Или в душ надо?

— Нет, я сходила до…

— Тогда я схожу.

— Твоя одежда на месте. И бритва…

— В ящике на нижней полке, — закатил глаза Стахович. — Но мне она сегодня без надобности.

Это означало, что он пока никуда не собирался уезжать. Такой себе условный знак между ними.

— Кстати, ты и правда лысеешь.

— Чего? — изумился Стахович, невольно косясь на себя в зеркало.

— Ты сказал, что я могу тебя называть хоть чертом лысым. Чертом не буду…

— То есть лысым — нормально, да? — Олег сделал вид, что страшно задет. Леся распахнула глаза и испуганно хихикнула, чтобы тут же осечься, закрыв рот ладонью.

— Ну, ты чего?

— Кажется… Без него веселиться неправильно.

— Да брось. Найдут его. Может, уже сегодня.

Не хотелось ее заранее обнадеживать, но и смотреть на то, как она терзается, не хотелось тоже. Стахович преодолел разделяющие их шаги и впервые Леську поцеловал. Не просто клюнул в щеку. А по-настоящему. Как хотелось. Так, что у него самого внутри что-то дернулось, сдвинулось с места, а ведь казалось, приросло намертво.

Она замерла. Не отстранилась. Но и не потянулась навстречу — просто стояла, позволяя ему быть рядом. И принимая его так, как принимала все в своей жизни — без торга и условий. Именно это его и сбивало с толку. Ее губы были мягкие, чуть солоноватые — то ли от слез, то ли от усталости. Она тихо выдохнула ему в рот, и от этого простого, почти детского доверия у него внутри стало жарко. Стахович сжал пальцы на ее запястье сильнее, притянул ближе. Оторвался, но только для того, чтобы посмотреть на нее — в упор.

— Что не так? — Он провел ладонью по Лесиной щеке, большим пальцем стер невидимую дорожку слез, понимая каким-то шестым чувством, что в такой ситуации у женщины нет, и не может быть соответствующего настроя. С этим у мужиков проще. — Ясно, — ответил сам себе. — Ну, тогда по первоначальному плану едем.

— А? — хлопнула Леська глазами.

— Говорю, спать ложись. Я в душ и к тебе.

Вышел быстро. Чтобы не передумать. Соскучился по ней ведь жутко… В физическом плане себя как пацан в пубертате чувствовал, а то, что проблем было до хрена, только подхлестывало скорее забыться.

Прикрыл дверь в ванную. Открыл и закрыл ящички, проверяя, на самом ли деле все его вещи на месте. Интересно стало, как Леська объясняла сынишке, чье это добро. И в целом… Что она ему об отце говорила. Поверить в то, что Богдан не спрашивал, Олег не мог. Каждому ребенку важно знать свои корни. Особенно мальчикам.

Стахович провел ладонью по лицу, упершись в раковину, и сам не заметил, как начал разматывать эту мысль дальше… Важно, потому что пацан без отца — это персонаж с полным отсутствием ориентира. Правильные качества мужчине прививается отнюдь не словами, а исключительно личным примером. А если этого нет — пацану приходится самому разбираться по жизни. Искать ответы на вопросы, кто он? И что значит быть мужчиной… И хорошо, если с этим ему поможет определиться дед, учитель или, скажем, какой-нибудь тренер. Плохо — если улица.

Дети не терпят пробелов или пустот. Они их заполняют…

Стахович разделся, кинул вещи в корзину и встал под душ. Интересно, как часто его малой думал о том, где пропадает его отец и почему он от него отказался?

Олег не врал Лесе, когда говорил, что скоро его найдут. И потому снова и снова прокручивал в своей голове их первую встречу с сыном. Придумывал целые речи. Но почему-то они казались ему такими, блин, бестолковыми! Может, потому, что все они сводились к беспомощному «я о тебе не знал»?