Мне казалось, что после такого должна быть боль.

Настоящая. Рвущая. Огромная. Такая, что либо кричишь, либо сходишь с ума, либо умираешь. Но боли не было. Вообще ничего не было. И это пугало сильнее всего.

Потому что пустота не должна быть такой тихой.

Не должна быть такой белой.

Я открыла глаза — или мне показалось, что открыла, — и поняла, что вокруг ничего нет. Ни неба, ни земли, ни воды, ни стен. Просто белизна. Не свет даже, а что-то вроде пустого листа, на котором еще никто не успел ничего написать. И я в этом листе одна.

Хотя нет.

Не одна.

Со мной была тишина.

Она липла к коже, густо сворачивалась в легких, забивалась в голову. И я вдруг поняла, что если задержусь здесь слишком долго, то забуду, как звучат шаги, как шуршит трава, как смеется человек, как дрожит голос, когда хочется заплакать. Забуду все.

Этого нельзя было допустить.

Я попыталась встать.

Получилось не сразу. Тело не болело — его будто вообще не было. Но вместе с тем я чувствовала себя слишком тяжелой, словно вся моя тяжесть теперь была не в костях и мышцах, а где-то внутри. В том месте, где раньше было сердце.

Я все-таки поднялась и пошла.

Не знаю куда.

Здесь не было направления. Не было расстояния. Не было даже ощущения, что я куда-то двигаюсь. Просто шаг за шагом я шла по ничему, а вокруг оставалась все та же белая пустота. И чем дольше я шла, тем яснее становилось одно: если остановлюсь, то останусь здесь навсегда.

А я не хотела оставаться.

Не после всего.

Не после Вика.

Не после Тимри.

Не после... него.

При одной этой мысли внутри наконец что-то отозвалось.

Не болью.

Тоской.

Тихой. Тяжелой. Такой, от которой не кричат, а медленно оседают на пол и сидят, уставившись в одну точку. И я поняла, что больше всего сейчас боюсь не того, что умерла. И не того, что не выбралась. И даже не того, что все было зря.

Я боялась, что больше никогда его не увижу.

Боялась, что это и есть конец.

Не страшный. Не громкий. Не достойный великой жертвы, о которой потом пишут легенды. А вот такой — белый, пустой и бессмысленный. Когда даже поплакать толком не можешь, потому что слез тоже нет.

Я остановилась.

— Ну и что теперь? — спросила я вслух.

Голос прозвучал глухо. Слабо. Чуждо. Будто я разучилась быть собой и теперь только притворяюсь человеком, у которого еще остались слова.

Тишина ничего не ответила.

Очень вежливо с ее стороны.

— Отлично, — прошептала я. — Просто замечательно. Значит, вот так, да?

Я не знала, к кому обращаюсь. К Игре? К себе? К миру? К той силе, что выдрала из меня почти все и оставила здесь недорассыпавшийся остаток?

Никто не спешил объясняться.

И тогда я снова пошла.

Потому что если уж мне суждено застрять в этой белой гадости, то хотя бы не стоя на месте.

Не знаю, сколько прошло времени. Здесь это не ощущалось. Секунда могла быть вечностью, а вечность — одним морганием. Но в какой-то момент белизна впереди изменилась. Совсем чуть-чуть. Сначала мне показалось, что это просто обман зрения. Пятно. Тень. Намек на форму. Потом пятно стало четче.

Дверь.

Обычная белая дверь.

Ничего символичнее, конечно, придумать было нельзя. Я даже усмехнулась бы, если бы во мне еще оставалось что-то, чем можно усмехаться.

Дверь стояла посреди пустоты так, будто всегда тут и была. Простая. Закрытая. Со светлой ручкой. И от одного взгляда на нее внутри вдруг дрогнуло то самое глупое, живучее, упрямое чувство, которое столько раз уже вытаскивало меня за шиворот из самых мерзких ситуаций.

Надежда.

Я ненавижу ее.

Именно потому, что она почти всегда оказывается права.

Я медленно подошла ближе.

И тут по правой руке будто бы прошел ток.

Я резко втянула воздух сквозь зубы и уставилась на запястье.

Браслет Игрока.

Он появился из ниоткуда.

Не белый. Не серый. Не молчащий, как раньше.

Радужный.

Светящийся.

Живой.

Я смотрела на него и понимала: что-то закончилось. И что-то началось. И самое мерзкое — я не знаю, что именно хуже.

Пальцы сами потянулись к ручке.

Дверь была теплой.

Очень теплой.

И в тот момент, когда я коснулась ее, мир качнулся. Будто кто-то тронул глубоко внутри струну, которая давно молчала. И от этого касания по мне прошла волна — не света, не боли, а знания. Неполного. Обрывочного. Но достаточного, чтобы я застыла с рукой на двери и вдруг поняла главное: я еще не вышла. Все это — еще не конец. И, возможно, самое страшное только начинается.

А потом, сквозь белую тишину, очень далеко, очень тихо, но совершенно ясно, я услышала голос.

— Лиз...

Я зажмурилась.

Потому что знала этот голос.

Потому что не могла его не знать.

И потому что если это опять окажется миражом, я, кажется, впервые в жизни действительно разозлюсь на саму реальность.

Я открыла дверь.

И шагнула вперед.