Я плохо помню самое начало битвы.

Не в том смысле, что память подвела. Просто все произошло слишком быстро, слишком резко, слишком... правильно для катастрофы. Вот мы еще стоим на своей стороне, чувствуя, как под ногами пружинит влажная трава, как тянет солью с моря, как за спиной лес дышит тишиной. А вот уже нет никакой “своей стороны”. Есть только удар. Волна. Черное на черное, сталь о сталь, крик, земля, в которую впечатываются чьи-то ноги, и ощущение, что мир внезапно решил перестать быть цельным.

Я не успела толком увидеть, кто двинулся первым.

Наверное, все одновременно.

Так тоже бывает. Когда слишком долго стоишь на краю, первый шаг уже не принадлежит никому. Он просто случается.

Наши врезались в их ряды так, будто собирались не просто драться, а вырвать у этого мира право на еще одно утро.

Ищейки шли плотной черной массой. Много. Очень много. Даже отсюда было ясно: если считать по-человечески, нас сметут. Без вариантов. Нас было слишком мало. Смешно мало. Горстка людей, пара Проекций, ребенок, один лесной дед, одна мастер льда, два близнеца и я, которая вообще-то по идее должна была сидеть в тени и быть “фактором внезапности”, а не лезть в самое пекло.

Но сидеть в тени, когда впереди творится это, оказалось выше моих душевных сил.

Да и не только душевных, если честно.

Меня будто кто-то вытолкнул.

Не рукой. Не словом. Всем сразу. Злостью. Страхом. Адреналином. Тем странным подростковым ощущением, когда ты уже понимаешь, что лезть в центр катастрофы — плохая идея, но все равно лезешь, потому что а как иначе? Потому что если не ты, то кто? Потому что нельзя стоять и смотреть. Потому что, может, именно сейчас от тебя что-то зависит.

Комплекс героя, здравствуй. Я тебя не звала, но ты, как всегда, пришел без приглашения.

Я выскочила из укрытия раньше, чем успела себя остановить.

— Лиз! — где-то слева рявкнул Джей.

Поздно.

Я уже была на поле.

Сначала думала, что хотя бы оружие взять забыла. Очень умно. Очень в моем стиле. Но Игра, видимо, в тот момент решила, что позориться мне хватит и без этого. В руке вдруг оказалось лезвие.

Не клинок Аины. Не ледяной. И не привычный уже водный нож. Настоящий меч. Тонкий, острый, идеально легший в ладонь, будто его под нее и делали. Вдоль стали тянулся тонкий узор, рукоять не скользила, вес был ровно таким, каким надо. И если бы не то, что вокруг уже хрипели, падали, орали и рубились, я бы, наверное, успела впечатлиться.

А так только подумала:

О. Ну спасибо. Вовремя.

Первого Ищейку я ударила почти вслепую. Не красиво. Не “как в легендах”. Скорее как человек, который уже слишком долго выживает и потому не тратит время на лишнюю хореографию боя. Уклонилась от черного лезвия, шагнула вбок, коротко рубанула — и он рухнул.

Второй оказался справа.

Третий — почти сразу передо мной.

Шум стоял такой, будто мир рвали на куски не мечами, а прямо руками.

И все же... все же в какой-то момент я поймала ритм.

Вот в чем была главная подлость Игры. Даже войну она могла сделать такой, что в ней на секунду начинаешь чувствовать себя... живой. Не в высоком философском смысле. В телесном. Когда каждое движение — точное, каждое уклонение — настоящее, когда кровь в венах не просто течет, а стучит барабанами, и ты вдруг понимаешь: да, я могу. Я умею. Я выдержу. Еще шаг. Еще удар. Еще вдох.

Это было неправильно.

Но это было.

Я резко ушла от чужого клинка, развернулась и с удивлением увидела, как одна из моих русых прядей окрасилась в ярко-алый.

Новый цвет.

Новая эмоция.

Вот только времени разбираться, что именно во мне сейчас так сияет — восторг, ярость или безумие, — не было. Потому что я вдруг... засмеялась.

Да.

Прямо посреди битвы.

Не тонко, не нервно, не истерично. По-настоящему. Коротко, резко, с этим почти злым весельем, которое иногда прорывается, когда все вокруг настолько ужасно, что мозг просто не выдерживает и выбирает смех как единственную форму самозащиты.

— Да вы издеваетесь! — выкрикнула я, отбивая очередной удар. — Серьезно? Вот это у нас великая война?

Кто-то из наших обернулся.

Кажется, Алекс. Или Алекс. Черт их там разберет.

Но мне уже было все равно.

Я подняла голову.

И увидела Дмитрия.

Он стоял чуть поодаль, на приподнятом участке земли, и не вмешивался. Просто наблюдал. Светлый, безупречный, почти неуместный на фоне всей этой кровавой грязи. Его белокурые волосы ловили свет, лицо оставалось спокойным, почти холодным, и от этого меня вдруг пробрало такой злостью, что я снова рассмеялась.

Вот он.

Кукловод.

Маленький принц на холме.

Красивый, умный, сломанный — и смертельно уверенный, что имеет право распоряжаться чужими жизнями как фигурками на доске.

— Дмитрий! — крикнула я.

Он повернул голову.

Вокруг все еще дрались, падали, рвали друг друга на части, а я стояла посреди этого безумия с мечом в руке и чувствовала, что во мне поднимается не просто ярость. Что-то другое. Больше. Выше. Страннее. Как будто все куски, которые так долго царапали меня изнутри, наконец решили сложиться хоть в какую-то картину.

— Что? — донесся его голос.

Спокойный.

Почти ласковый.

Как же я его в тот момент ненавидела.

— Это не ради власти, да? — крикнула я. — Ты же не власть тут доказываешь!

Он не ответил.

Но в его лице что-то дрогнуло.

Совсем чуть-чуть.

И именно этого мне хватило.

Как будто я нашла трещину.

Как будто интуиция, которая в последнее время все чаще жила отдельно от разума, вдруг вынырнула изнутри и зашептала: давай. Еще. Ты почти поняла.

— Ты не сможешь прочитать меня! — выкрикнула я, уже не обращая внимания, кто слышит, кто нет. — И моих друзей тоже не сможешь! Потому что дело не в тебе! И не в твоей силе! Ты не главный!

На меня посмотрели сразу с нескольких сторон.

Наши.

Их.

Даже кто-то из Ищеек замер на долю секунды.

Я не знала, что делаю.

То есть знала, но не логикой. Не планом. Скорее всем телом сразу. Как будто Игру вдруг стало слышно громче, чем саму себя.

Я шагнула вперед.

Меч опустился.

Мне больше не хотелось рубить.

Вообще.

Не потому, что бой закончился. Не потому, что я вдруг стала миролюбивой идиоткой. Просто я слишком ясно поняла: все, что сейчас происходит, слишком мелко для того ужаса, который лежит под ним.

Они все дерутся не за то.

Не туда бьют.

Не того боятся.

— Остановитесь! — крикнула я.

И мой голос вдруг ударил так, будто воздух подхватил его и разнес над всем полем.

Кто-то действительно остановился.

На секунду.

На вдох.

Этого оказалось достаточно.

Я чувствовала себя так, будто стою на тонком льду и подо мной — целый океан.

Еще шаг — и провалюсь.

Еще слово — и либо все рухнет, либо впервые сложится правильно.

— Вы что делаете? — крикнула я. — За что вы вообще сражаетесь? За чей приказ? За чью правду? За чью гордость?

Вокруг было все еще шумно, но уже не так. Люди оглядывались. Кто-то продолжал биться. Кто-то не понимал, что происходит. А кто-то — я это видела, чувствовала, кожей ловила — уже слушал.

И тут меня осенило окончательно.

Не мыслью даже.

Знанием.

Чистым.

Жестким.

Таким, после которого уже не свернешь назад.

— Вы все — марионетки! — выкрикнула я. — И я тоже! Все мы! Вы думаете, что это мир? Что это жизнь? Что вы обязаны умирать тут, на этой земле, ради чужой воли? А вы вообще помните, зачем вы здесь?

Я поднялась в воздух.

Сама.

Без усилия.

Без страха.

Будто эта часть Игры давно ждала, когда я наконец перестану мелочиться и соглашусь стать для нее чем-то большим, чем просто упрямая девчонка с яркими волосами.

Под ногами осталось поле.

Люди.

Черные ряды.

Наши.

Их.

Дмитрий.

Джей.

Все сразу.

А я была выше.

И впервые не боялась этой высоты.

— Как вас зовут? — крикнула я. — По-настоящему! Не теми именами, которые вам дала Игра! Не теми, к которым вы привыкли здесь! Как вас зовут? Кто вы? Вы помните?!

У кого-то на лице мелькнуло недоумение.

У кого-то — боль.

У кого-то — такой ужас, будто я не вопрос задала, а вскрыла прямо на месте самую страшную рану.

И я поняла: попала.

Наконец-то попала.

— Вы забыли! — крикнула я. — Вы все забыли! Этот мир — не ваш дом! Это ловушка! Красивый, страшный, удобный, ужасный сон, в котором вам позволили устроиться и забыть, кто вы на самом деле! Но это не жизнь! Не единственная! Не последняя!

Ветер рванул мои волосы.

Я распустила их сама.

Резко.

Как будто все эти пряди, все цвета, все эмоции, которые так долго копились во мне, больше уже нельзя было держать стянутыми.

Они упали по плечам тяжелой волной.

Я чувствовала каждый цвет.

Каждый.

Радость.

Страх.

Ярость.

Надежду.

Боль.

Любовь.

Потерю.

Смех.

Отчаяние.

Все.

И вдруг поняла: я больше не хочу носить их просто как украшение. Они ведь не это. Они — накопленная сила. Моя. Выросшая из всего, что я пережила. Из каждого полета. Из каждого срыва. Из каждого “я не смогу” и последующего “смогу, назло”.

— Вспомните! — крикнула я. — Вспомните реальность! Вспомните тех, кого любили! Свои дома! Свои настоящие имена! Вспомните, что не обязаны оставаться здесь узниками!

Слова уже не были просто словами.

Они шли сквозь меня.

Вместе с чувствами.

Вместе с силой.

Вместе с тем, что поднималось изнутри, как волна.

И я вдруг поняла свою Способность.

До конца.

Не Иллюзии.

Не Воплощение.

Это все были только грани.

На самом деле я всегда делала одно и то же.

Заставляла невозможное становиться возможным, если верила в него достаточно сильно.

Воздух держал меня — потому что я верила.

Вода собиралась в оружие — потому что я верила.

Иллюзия становилась почти настоящей — потому что я верила.

Люди вокруг сейчас начали вспоминать — потому что я верила, что они смогут.

Вера.

Вот что это было.

Моя сила.

Глупая. Подростковая. Упрямая. Неубиваемая вера в то, что даже сломанный мир можно заставить треснуть в правильном месте.

От осознания мне стало почти весело.

Ну надо же.

Все это время я таскала в себе главную причину собственных проблем и даже не понимала, как она называется.

Сила хлынула наружу радугой.

Буквально.

Я видела, как волна света и цвета идет от меня по воздуху, касается людей, проходит сквозь ряды, ломает чужую сосредоточенность, заставляет их замереть, вздрогнуть, схватиться за голову, за грудь, за собственную память, которая вдруг начала возвращаться.

Я отдавала им не просто энергию.

Я отдавала чувства.

Все, что накопила.

Всю эту чертову радугу.

Радость — тем, кто забыл, зачем жить.

Боль — тем, кто слишком долго притворялся целым.

Надежду — тем, кто опустил руки.

Гнев — тем, кто должен был наконец увидеть цепи.

Любовь — тем, кто забыл лица своих близких.

Страх — чтобы не дать им сойти с ума от резкости пробуждения.

Все.

Все.

Все.

Я оставляла себе только одно.

Отчаяние.

Потому что в таком количестве его нельзя было отдавать людям.

Оно бы их просто сломало.

В моих волосах одна за другой гасли пряди.

Я это чувствовала.

Как будто внутри кто-то перелистывал страницы и вырывал их из книги.

Красная — ушла.

Бирюзовая.

Золотая.

Серая.

Синяя.

Оранжевая.

Фиолетовая.

И каждая отзывалась внутри короткой болью.

А потом я увидела, как последняя светлая прядь становится белой.

Не седой.

Именно белой. Чистой. Сияющей. Как свет, которому все равно, на что падать.

А рядом с ней осталась черная.

Одна.

Отчаяние.

Только оно.

Мир подо мной застонал.

Буквально.

Где-то вдали треснуло небо.

И именно тогда я поняла еще кое-что.

Получилось.

У нас получилось.

Не до конца. Не так, как я думала. Но получилось.

Где-то там, пока я держала на себе поле и людей и их память, кто-то другой сделал свою часть.

И я знала кто.

Джей.

Он пробрался туда, куда должен был пробраться.

Пока я отвлекала. Пока Дмитрий смотрел на меня. Пока все смотрели на меня.

Он дошел.

Я не видела его.

Но знала.

Так же ясно, как знала сейчас силу своей Способности.

И еще я знала другое.

Что он не вернется.

Это знание пришло без слов. Просто встало внутри — страшное, окончательное, холодное. Он дошел туда первым. Значит, именно по нему первому и ударило.

Я не закричала.

Не смогла.

Все, что во мне могло кричать, я уже отдала людям вместе с волной.

Осталось только черное.

И когда отчаяние накрыло с головой, я не стала сопротивляться.

Пусть.

Если это цена — пусть.

Пусть забирает.

Главное, чтобы они вспомнили.

Главное, чтобы хоть кто-то вышел.

Главное...

Небо пошло трещинами.

Поле дрогнуло.

Края мира начали осыпаться, как старая декорация.

А я падала.

В собственную черноту.

И последнее, что успела подумать перед тем, как все окончательно провалилось в ничто, было до смешного нелепым:

Почему у него во всех обличьях оставались такими яркими глаза?