До своей камеры я дошла сама.

Это, если что, была маленькая личная победа. Не то чтобы Ищейки особенно старались меня тащить — им вообще на многое было плевать, пока приказ не велит иное, — но сам факт, что после этой мясорубки я еще способна передвигать ноги, внушал некоторую надежду на светлое будущее. Очень некоторую. Очень сомнительную. Но все же.

Дверь за мной захлопнулась с привычным уже металлическим звуком. Я дошла до кровати. Села. И только тогда поняла, что у меня трясутся руки.

Сильно.

Нехорошо.

Не от страха уже. Точнее, не только от него. Это было что-то другое — откат, усталость, перенапряжение, и все вместе так, будто меня сначала собрали из нервов, а потом хорошенько встряхнули и забыли скрутить обратно.

Я наклонилась, положила локти на колени и уставилась в пол.

Гонка.

Первая.

И я ее пережила.

И Вик пережил.

И Вета.

На мгновение внутри шевельнулось что-то похожее на гордость. Очень кратко. Очень осторожно. Как птичка, которая решила проверить, не вымерли ли тут еще все окончательно.

Я помогла.

Не всем, конечно. Да и всем бы не смогла. Это я понимала очень хорошо. Но хотя бы этим двоим — да. И от этого было так странно, будто внутри у меня на фоне общей мерзости вдруг зажглась маленькая лампочка.

А потом я вспомнила крики.

Как кто-то справа не успел прыгнуть.

Как впереди парня разрезало стеной металла так быстро, что я даже не сразу поняла, куда он делся.

Как женщина в синем платье, совсем взрослая, с острым лицом и такими живыми глазами, сначала бежала рядом, а потом провалилась в раскрытую под ногами яму, и сверху на нее тут же рухнула решетка.

Лампочка внутри мигнула и погасла.

Меня затошнило.

— Чудесно, — сказала я вслух. Голос прозвучал так хрипло, будто я три дня орала на ветру. — Просто чудесно. Развлечение века.

Снаружи было тихо. Ни шагов, ни голосов. То ли меня решили оставить переваривать впечатления в одиночестве, то ли здесь вообще никто не считал нужным слушать, что думают пленники.

Очень удобно.

Я стянула сапоги — когда только успели переобуть, между прочим, даже не помню, — и с ногами забралась на кровать. Пружины возмущенно застонали. Я улеглась на спину и уставилась в потолок.

Надо было отдохнуть.

Надо было спать.

Надо было хоть ненадолго выключиться, чтобы завтра снова не сдохнуть на глазах у этого светловолосого ублюдка.

Но стоило закрыть глаза — и я снова видела трассу.

Песок.

Лезвия.

Крики.

Вета в воздухе рядом со мной.

И взгляд Вика, когда он понял, что я тащу его сестру вместе с собой, хотя могла бы и не делать этого.

Черт.

Я перевернулась на бок. Потом на другой. Потом села. Потом встала. Потом снова села.

Нет.

Не спится.

Вот вообще.

В камере было душно. Даже с окном. Даже с этой идиотской решеткой. Воздух стоял мертвый. Застоявшийся. Как в помещениях, где давно никто не живет по-настоящему, а только числится.

Я подошла к окну и привстала на цыпочки.

Во дворе почти пусто. Несколько факелов. Тени. Стена. Ничего интересного. Ни тебе тайного прохода, ни дурака-охранника, которого можно отвлечь, ни хотя бы кошки. Кошка бы меня сейчас вполне устроила.

Я уже собралась отползти обратно, когда увидела движение.

Тень.

Слишком быстрая, чтобы быть обычным человеком. И слишком спокойная, чтобы быть Ищейкой.

Я замерла.

Тень скользнула вдоль стены, остановилась под моим окном — и исчезла.

Я не успела даже вдохнуть как следует.

— Ну конечно, — прошептала я. — Почему бы мне уже и не начать видеть черт знает что?

Наверное, я бы решила, что мне показалось, если бы через пару минут не почувствовала это.

Тепло.

Очень осторожное.

Не вокруг — внутри.

Как будто кто-то взял и положил ладонь мне на затылок. Не больно. Не резко. Так, как гладят маленьких детей, когда им плохо, но слов уже не хватает. Или когда слова вообще ни к чему.

Я резко обернулась.

Никого. Комната пустая. Дверь закрыта. Окно — в решетке.

И все равно ощущение было таким ясным, что я даже дышать стала тише.

Нет, это не страх.

И не магия в привычном смысле.

Скорее... присутствие.

Тихое.

Живое.

Очень осторожное.

Я медленно села на край кровати. Потом легла. Просто потому что ноги вдруг стали ватными. А тепло не уходило. Оно оставалось — в волосах, в затылке, в груди, под ребрами. И на этом тепле тело наконец решило, что да, можно отпускать день.

Уже засыпая, я успела подумать только одно:

«…кто бы ты ни был, ты очень вовремя».

Утро началось отвратительно.

То есть, по меркам последних дней, вполне обычно.

Дверь распахнулась с таким звуком, будто ее открывали специально погромче, чтобы добить во мне остатки человеколюбия. Я даже не сразу открыла глаза, потому что и так знала: или Ищейки, или кто-то хуже. А хуже у нас был, как известно, только один.

Но в этот раз был не он.

Ищейки.

Черные, молчаливые, красивые в своей бесполезности примерно как два дорогих шкафа.

— Да-да, уже иду, — буркнула я, садясь. — Куда спешим? На вторую серию “убей или умри”?

Ноль реакции.

Я на всякий случай показала одному язык.

Тоже ноль.

Ну и ладно. Зато мне легче.

Меня вывели на ту же площадку.

Те же стены.

Тот же песок.

Та же ложа.

Тот же Дмитрий.

И это, пожалуй, было хуже всего. Повторяемость. Ты ведь можешь пережить ужас. Один раз. На адреналине. На злости. На инстинктах. Но когда ужас становится расписанием — вот тут уже начинается настоящая мерзость.

Людей было меньше.

Я заметила это сразу.

Просто пустоты между фигурами стали слишком заметны.

Вик уже стоял на своем месте. Вета — рядом, а не на спине. Выглядел он хуже. Сильно хуже. Серый какой-то. Осунувшийся. Под глазами — тени. Руки сжаты так, что пальцы почти белые.

Я встала рядом.

Он покосился на меня.

— Живая, — сказал без удивления.

— Ага. И ты тоже.

— Пока.

Это “пока” прозвучало без драматизма. Просто как факт. И от этого меня кольнуло куда-то под грудь.

— Ты всегда такой оптимист? — спросила я.

— Нет, — ответил он. — Только когда выбора нет.

Вета посмотрела на меня снизу вверх и вдруг спросила:

— Ты опять полетишь?

Я моргнула.

Господи.

Она сказала это так спокойно, как будто речь шла о прогулке на качелях, а не о том, как я вчера тащила ее через смертельную трассу.

— Если получится, — ответила я.

Она серьезно кивнула.

— Получится.

И улыбнулась.

Меня от этой улыбки пробрало хуже, чем от металла за спиной.

Потому что дети не должны так улыбаться перед смертью. Или перед тем, что очень на нее похоже.

Второй забег был хуже первого.

Третий — еще хуже.

Потом я перестала различать их как отдельные дни. Они начали слипаться. Один и тот же песок. Один и тот же звон. Один и тот же мерзкий металлический ход лезвий. Один и тот же воздух, густой от страха, который так и норовил прилипнуть к коже и полезть внутрь.

Я помогала.

Снова и снова.

Не всем. Не могла. Но Вик и Вета каким-то образом очень быстро стали “моими”. В том смысле, что если рядом ловушка, а ты знаешь, что можешь вытащить хотя бы их двоих, ты вытащишь. Даже если потом сдохнешь от отката. Даже если руки не поднимутся. Даже если после очередного забега тебя будет трясти так, что зубы стучат.

Вик сначала не доверял.

Потом удивлялся.

Потом перестал удивляться и просто начал работать рядом.

Вот это слово здесь подходило больше всего — работать.

Мы не дружили красиво. Не делились душой под луной. Не рассказывали трогательные истории детства. Мы выживали бок о бок. А это, если честно, иногда крепче дружбы.

Он быстро учился смотреть, куда смотрю я. Я — подстраиваться под его темп. Он прикрывал там, где я выдыхалась. Я вытаскивала, где ему не хватало сил или скорости. И каждый раз, когда Вета засыпала у него на руках или шла между нами с этим своим неуместно серьезным лицом, мне хотелось пойти и убить Дмитрия самой. Долго. Медленно. Желательно чем-нибудь очень неприятным.

Но пока приходилось откладывать.

Потому что для убийства Дмитрия сначала надо пережить его развлечения.

По вечерам я почти не говорила.

Возвращалась в камеру, падала на кровать и смотрела в потолок до тех пор, пока не начинала путаться в мыслях. Потом приходило то странное тепло. Иногда я уже даже ждала его. Как ждут чего-то, о чем не решаются думать вслух.

Оно не спасало. Не отменяло боли в мышцах, песка под кожей, ноющего запястья, ссадин, мерзкой липкой усталости.

Но помогало не развалиться.

И вот это было главное.

На пятый — или шестой? черт, нет, не считаем! — забег я поняла, что Вик на пределе.

Не “трудно” или “устал”, а именно на пределе.

Это видно по тому, как человек смотрит вперед. Как ставит ногу. Как держит плечи. Когда уже все ресурсы давно выжжены, а тебя все еще гонят на старт.

Я поймала его взгляд перед сигналом. И мне не понравилось то, что в нем увидела.

Он знал.

И я знала, что он знает.

Сегодня — почти край.

После этого, кажется, и сама трасса стала злее.

Нет, в ней и раньше не было ни капли милосердия. Но теперь будто сам воздух решил добить нас окончательно. Ловушки шли чаще. Перерывы между ними стали короче. А лезвия за спиной — ближе. Слишком близко. Так, что я пару раз уже буквально чувствовала затылком холод их движения. Я уже не могла лететь постоянно, лишь урывками, когда совсем не получалось бежать.

Мы выжили и этот забег.

Чудом.

Тупым упрямым чудом.

Я вывалилась за черту финиша, упала на колени и впервые за все время не смогла даже удержать Вету в воздухе до конца. Она приземлилась сама, неуклюже, почти упала, но удержалась.

Плохо.

Очень плохо.

Мир перед глазами плыл. В висках стучало. И где-то рядом внутри уже зрело очень неприятное понимание: я так долго не протяну.

Можно сколько угодно строить из себя героиню. Можно злиться. Можно ненавидеть Дмитрия, Игру, лезвия, правила, потолки, стены и всех светловолосых психов мира. Но факт остается фактом: я не бесконечная. Ни тело, ни голова, ни чувства.

А значит, однажды тоже упаду.

Вопрос — когда? И самый мерзкое в нем — до или после того, как успею вытащить отсюда этих двоих?

На следующий старт я шла уже с четким ощущением, что сейчас что-то сломается.

Во мне. Вике. В трассе. В мире. В чем-то.

Но сломается.

Вета шла рядом, держась за мою руку. Не за его. За мою. Я не знала, когда это успело стать нормой. Наверное, в тот момент, когда она перестала смотреть на меня как на странную тетку, которая умеет летать, и начала просто ждать, что я буду рядом.

Вот вам и дети. Сначала они смотрят. Потом выбирают. И если выбрали — страшно уже тебе.

— Лиз, — тихо сказала она.

— Что?

— А потом мы убежим?

Я сглотнула.

— Потом — да.

— Правда?

— Правда.

Я соврала. Просто не могла сказать ей другое.

Сигнал.

Бег.

Шум.

Все как всегда.

Но почти сразу стало ясно: сегодня мы не дотянем.

Это не была красивая догадка, не интуиция, не мистическое предчувствие. Просто сухое, холодное знание, возникающее в тот момент, когда ты смотришь, как рядом человек уже не бежит — тянет себя вперед одной только волей. А воля, как ни крути, тоже не вечная.

Мы были близко к финишу.

Слишком близко.

И от этого было особенно мерзко.

Я видела черту. Видела. Чертову. Черту.

До нее оставалось... немного. Совсем немного. Но “немного” — это очень растяжимое понятие, когда за спиной тебя медленно, с наслаждением догоняет смерть.

Вик споткнулся.

Упал на одно колено.

Поднялся.

Снова шаг.

Снова.

И я уже понимала: не успеет.

Я тоже почти не чувствовала ног. Все внутри дрожало. В голове — шум. В груди — огонь. Каждое движение давалось как будто через слой вязкой, тянущей боли.

Вета вдруг замолчала совсем. Я оглянулась на нее и впервые увидела в ее глазах не доверие, не любопытство, а пустоту.

Вот тут меня и прорвало.

Нет.

Нет, так нельзя.

Не с ними.

Не вот так!

Я резко развернулась к ней, схватила за плечи и толкнула вперед всем, что во мне еще оставалось. Не силой мышц. Силой Игры. Всем своим отчаянным желанием сделать хоть что-то правильно.

— Прости, малышка, — прошептала я.

Ее отбросило за черту.

Жестко.

Слишком жестко.

Но за финиш.

Вик увидел.

И я увидела, как в его лице что-то на секунду вспыхнуло — не радость даже, а облегчение.

Он понял.

Он тоже понял, что больше не успевает.

Лезвия были уже совсем рядом. Звон металла стоял в воздухе, как истерика.

Я упала.

Сил встать больше не было.

Песок под щекой. Горячий. Шершавый. Воняющий кровью.

Рядом рухнул Вик.

Он повернул голову ко мне.

И улыбнулся.

Господи.

Он улыбнулся.

Коротко. Криво. Как взрослый, уставший мальчишка, который уже все для себя решил.

— Спасибо, — прохрипел он.

А потом что-то тяжелое ударило меня в бок.

Я покатилась.

Песок. Боль. Воздух вышибло.

Когда я смогла проморгаться, то увидела Вету. Она сидела рядом. Живая. Целая. И смотрела огромными глазами куда-то мимо меня.

Я медленно обернулась.

Вик лежал там, где секунду назад лежала я.

И лезвия уже прошли через него.

Мне показалось, что мир просто перестал существовать. Тишина была столь громкой, что заложило уши.

Он умер.

Подросток.

Рыжий.

Упрямый.

Живой еще минуту назад.

Умер, потому что оттолкнул меня.

Потому что я выкинула Вету за черту.

Потому что мы дотянули почти до конца и все равно не успели.

Что-то горячее, темное, безумное рвануло у меня внутри так резко, что на секунду я перестала видеть.

Перед глазами стало красно.

Тело само поднялось.

Я знала это чувство.

Оно уже приходило однажды.

После Тимри.

“Убей”, — шептало оно.

“Разорви. Сломай. Уничтожь.”

И если бы не один голос, вынырнувший из памяти так ясно, будто он стоял рядом, я бы, наверное, снова пошла резать все живое.

Не убивай людей.

Голос Джея.

Теплый. Строгий. Очень живой.

Я зажмурилась.

И направила ярость не в людей.

В стены.

В трассу.

В песок.

В замок.

Во все это проклятое место, которое жрало детей, как игру.

Ярость врезалась в Игру, и та ответила.

Земля дрогнула.

Стена справа треснула.

Потом еще одна.

Потом где-то очень далеко что-то загрохотало.

Я уже не видела Дмитрия. Не видела Ищеек. Не видела никого, кроме Веты — маленькой, рыжей, живой. Ее одну я не тронула. Все остальное — пусть рушится к чертям.

И оно рушилось.

Башни. Дороги. Ловушки. Камень. Металл.

Все, до чего дотянулась моя ярость, шло трещинами и лопалось, как слишком долго натянутая проволока.

Люди закричали.

Кто-то побежал.

Кто-то упал.

А я стояла в центре этого грохота и понимала только одно: если я сейчас не остановлюсь, то развалю весь этот мир к дьяволу вместе с собой.

Но остановиться уже не могла.