Вызов на «Афину» пришёл в шесть утра: государю было угодно видеть меня в резиденции. Иван Константинович спит четыре часа в сутки и, подозреваю, искренне недоумевает, зачем остальному человечеству вдвое больше. Депеша не содержала ни темы, ни повестки — только время и подпись. Я побрился, надел свежий китель и по дороге к катеру отметил, что ночь прошла без пожаров, стрельбы и сюрпризов. По нынешним временам это лучший комплимент, какой можно сделать ночи.

Пока офицерский вельбот шёл вниз, я перебирал возможную повестку. Выходило богато: вчерашний караван, дознание Жилы, оборона системы — выбирай любое и не угадаешь. Угадывать намерения этого ребёнка занятие того же сорта, что прогноз погоды на планете с тремя лунами: методика существует, точность — нет. Я бросил это дело и стал смотреть, как внизу светлеет столица.

Резиденция встретила меня стуком молотков и визжанием дрелей. За ночь на фасаде выросли строительные леса, у аллеи стояли грузовые платформы, и десятка три колонистов выносили из окон обгоревшие рамы — без команды, без охраны и, судя по разномастной одежде, без всякой оплаты. Никто их сюда не звал — пришли сами, с рассветом, со своим инструментом. Старший из них — седой, в прожжённой куртке — увидел мой мундир и молча приложил руку к груди. Я так же молча кивнул: некоторые разговоры удобнее вести без слов. Обещание, данное с балкона, начинало исполняться с обеих сторон сразу, и я не взялся бы сказать, какая сторона торопилась больше.

Генерал-губернатора я не застал. Дежурный офицер — молодой, отчаянно невыспавшийся доложил, что Генрих Христофорович поднялся затемно и улетел разбирать завалы и проводить ревизию в своей вотчине. Слово «ревизия» офицер произнёс с уважением, слово «вотчина» — с тоской человека, которому предстоит сводить её итоги в таблицы. Я мысленно пожелал складским ведомостям Суража продержаться до вечера: вчерашнего Борисевича я помнил хорошо и на его пути не хотел бы сейчас оказаться ни завалом, ни недостачей.

Таисии Константиновны в резиденции тоже не оказалось. Куда отбыла великая княжна, дежурный не знал или не был уполномочен знать, что на военной службе одно и то же. Я отложил этот факт в сторону, к прочим утренним странностям. Отложенные мной в сторону факты имеют скверную привычку возвращаться в самый неподходящий момент — я знаю за ними эту особенность много лет и всё равно каждый раз откладываю.

Зато у дверей кабинета стояли те, кто не отлучается никуда и никогда. Алекс-1 и Алекс-2 замерли по обе стороны проёма с симметрией, какой не добиться ни от одного почётного караула. Теперь они при мальчике постоянно, круглые сутки, и если у них есть регламент смены, то людям о нём знать не положено. Первый повернул голову ровно настолько, насколько требовалось: зафиксировать, опознать, потерять интерес. Я прошёл между ними, как проходят между двумя орудийными башнями: с уважением к калибру и без малейшей симпатии. Густав Адольфович объяснил бы мне в процентах, насколько его создания надёжнее людей, и в этом весь ужас: проценты были бы правильные. Человек, получивший приказ стрелять в безоружных, способен опустить оружие, я видел это только вчера. Алекс не опустит. Алекс даже не поймёт, о чём здесь полагается думать.

Не нравились они мне давно, а после казни эскадры Длинного — окончательно. Дело даже не в том, что эти машины без единой эмоции вырежут всех, на кого укажет император. Хуже другое: всех, на кого укажет Гинце. И совсем плохо третье, о чём я старался не думать и думал постоянно: у созданий Густава Адольфовича имелось собственное суждение. Алекс-3 в своё время сам решал, кого спасать, а кем можно рискнуть, — и решал не так, как решил бы человек. Истукан с инициативой — это уже не телохранитель. Это фигура на доске, которая не пьёт, не спит, не сомневается и не подаёт в отставку. Надо с этими истуканами что-то делать, отметил я про себя, переступая порог. Мысль была не нова, но сегодня она впервые оформилась в пункт повестки. Правда, повестку в этом кабинете утверждал не я — и с этим обстоятельством приходилось считаться каждый раз заново.

Кабинет императора за сутки оброс мебелью. Место вынесенного мародёрами стола занял другой — с клеймом интендантства вместо родословной. Над ним горела тактическая карты системы, лежали пара планшетов и толстый том мемуаров какого-то земного флотоводца, заложенный на трети. Иван Константинович поднял голову и кивнул мне на единственный стул. Сам он стоял и садиться, судя по всему, не собирался.

— Доброе утро, Александр Иванович. Спасибо, что прибыли так быстро.

— Ваше величество.

— Начну с того, о чём вы, вероятно, уже догадываетесь. — Он не стал тянуть. — Вчера ко мне обратились вице-адмирал Хромцова и контр-адмирал Зимина. При деятельной поддержке моей сестры. Предмет разговора вам известен: удар по «Новой Москве», пока первый министр Граус снова не собрал силы в кулак.

— Известен, ваше величество.

— Я отказал.

Есть новости, которые полагается принимать с непроницаемым лицом, и у меня было целое утро, чтобы такое лицо подготовить. Не пригодилось: Иван смотрел в карту, а не на меня. Внутри же происходило то, что в вахтенном журнале следовало бы записать как «личный состав ликует организованно». Я был рад так, как радуется человек, неделю ходивший по минному полю и узнавший, что поле то — учебное. Своё отношение к атаке столичной системы я излагал столько раз, что мог бы уже печатать его типографским способом и раздавать желающим на входе.

— Мотивы просты, и я хочу, чтобы вы знали их от меня, а не в пересказе. — Иван подвинул ко мне планшет с ведомостями. — Интарий. Всё, чем мы располагаем, — это примерно треть танкера. Этого достаточно, чтобы малая эскадра прыгнула к столице и вернулась. Один раз. Туда и обратно. После этого флот встанет.

— Так точно, — кивнул я.

— Дополнительное топливо взять поблизости негде. — Он не дал мне договорить, и правильно сделал: вопрос был из тех, что задают для порядка. — В ближайшее время — негде. Расход военного времени вы знаете лучше меня. Космофлот без топлива — это не флот, а очередь мишеней в сектора. Я не готов заплатить всем за один красивый удар. Даже если удар получится.

— Вам нужно моё мнение, ваше величество?

— Ваше мнение мне известно. — Сказано это было карте, а не мне. — Иначе вы стояли бы сейчас не здесь, а на мостике, и считали варианты прорыва.

Крыть было нечем. Восьмилетний собеседник в очередной раз сэкономил мне десять минут осторожных формулировок.

— Как наши дамы приняли отказ? — спросил я, тщательно выбирая глагол.

— Дамы приняли приказ, — поправил Иван, и в этой поправке уместился весь его взгляд на дискуссию. — Как приняли — вопрос второй.

Я представил себе, как в эту самую минуту где-то на «Палладе» рвёт и мечет Агриппина Ивановна — женщина, которая ходит в лобовую на превосходящие силы противника не меняясь в лице и совершенно не умеет проигрывать в тиши кабинетов. Я даже знал, какими словами это произносится: у Агриппины Ивановны небогатый, но выразительный словарный запас для начальственных решений, которых она не одобряет, и закалён этот словарь не одним десятилетием службы. Мысленно я посочувствовал её старпому: капитан Забелин — человек выдержанный, но выдержка — ресурс исчерпаемый, как интарий. Что до Настасьи Николаевны, то она, полагаю, приняла новость иначе: пересчитала всё заново и отложила результат до лучших времён. Эта мысль согрела меня больше, чем следовало, и я вернул себя к действительности.

— Но вызвал я вас не за этим. — Иван развернул карту системы. — Я дал обещание жителям этой планеты. Слова, сказанные с балкона, ничего не стоят, пока за ними не стоят тяжёлые плазменные орудия. Пока над Суражем-4 нет обороны, моё обещание — пустой звук.

Палец его лёг на край карты — туда, где у врат на «Лиду» тянулась цепочка отметок. Константинов Вал.

— Вы отправляетесь туда. Как можно быстрее. Возьмёте столько фортов, сколько удастся увести, — насколько хватит топлива, и приведёте их сюда, к центральной планете. Орбита должна быть прикрыта раньше, чем кто-нибудь ещё раз решит, что здесь есть чем поживиться.

— Состав отряда — на ваше усмотрение. — Иван предвосхитил вопрос, который я ещё только формулировал. — Буксиры и топливо для перегона согласуете с комендантом Вала, контр-адмиралом Беспаловым. Остальные форты пойдут своим ходом — сколько смогут.

— Ходоки из них, прямо скажем, неторопливые, ваше величество.

— Мне не нужна скорость, адмирал. Мне нужно, чтобы они дошли.

Я посмотрел на карту и не нашёл, к чему придраться, — второй день подряд, начинаю привыкать. Форты Вала неповоротливы, как всякая уважающая себя крепость, зато их орудия говорят на языке главного калибра, а направленные энергополя способны накрыть орбитальный сектор куполом, под которым любому рейдеру сделается неуютно. Гуляй-город над столицей колонии — это не манёвр, это заявление. Против таких заявлений не спорят — от них держатся подальше. Буксиров после вчерашнего каравана осталось меньше, чем хотелось бы, но слово «хотелось» на войне вообще из другого словаря.

— План разделяю полностью, ваше величество. Резиденцию и планету нужно прикрывать, и чем скорее, тем лучше. Разрешите исполнять: вернусь на «Афину» — и уже примерно через час мы снимемся с орбиты.

— Не торопитесь с «Афиной». — Иван Константинович впервые за утро оторвался от карты, и в углу его рта шевельнулось что-то, что при других обстоятельствах я назвал бы улыбкой. — Если у вас найдётся другой корабль, Александр Иванович, летите сразу на него.

— Простите? Не понял.

— Моя сестра выполняет одно моё поручение. — Пауза была отмерена аптекарски. — Для этого поручения ей нужен корабль, и она решила вернуть себе свой прежний флагман. Так что «Афина», полагаю, уже готовится к отбытию. В другое место.

Я стоял посреди чужого кабинета с горящей картой будущей обороны перед глазами и пытался вспомнить, когда новости этого семейства в последний раз заставали меня готовым. Выходило, что никогда.

Спрашивать, что за поручение и куда это уходит «мой» линкор, я не стал. Во-первых, захотят — скажут сами. Во-вторых, у меня возникло стойкое ощущение, что ответ мне не понравится, а расстраиваться дважды за одно утро — роскошь, которую командующий флотом себе не позволяет.

Я козырнул, получил в ответ короткий кивок и вышел мимо неподвижных Алексов на лестницу, к солнцу и стуку молотков. Внизу колонисты уже поднимали на леса новые оконные рамы — обещания на этой планете исполнялись быстрее, чем я успевал к ним привыкнуть.