Табельный пистолет мне вернули через минуту. Алекс-1 протянул мне оружие рукоятью вперёд и бесстрастно доложил, что в магазине не хватает одного патрона. Роботы серии «Алекс» безукоризненно вежливы. Я принял пистолет, и он показался мне тяжелее. Физика уверяет, что такого не бывает.

Приговор императора роботы привели в исполнение в тот же час, и на флагмане капитана Длинного его исполнили те же — Алекс-1 и Алекс-2. Они прошли двести сорок второй насквозь, от мостика до машинного, палуба за палубой, с той же нечеловеческой аккуратностью, с какой умели подстраиваться под детский шаг. Без спешки, без злобы, без единого лишнего движения. Злоба в этой процедуре не понадобилась вовсе — для того, что произошло в это время на девяти кораблях, она оказалась необязательной.

Космопехота в этом не участвовала. Вернее — космопехота Дорохова. Кузьма Кузьмич выслушал приказ, глядя куда-то сквозь переборку, затем молча собрал своих людей и увёл на «Афину». Его бойцы покидали чужой борт строем, не оглядываясь, и по тому, с каким усердием они не оглядывались, было понятно, чего им этот строй стоил.

Позже, уже на «Афине», полковник нашёл меня и доложил по всей форме. Закончив, он помолчал и добавил уже безо всякой формы:

— Мои люди штурмуют корабли, Александр Иванович. Безоружных они не расстреливают. Взыщут — отвечу.

— Не взыщут, — ответил я. — А если возьмутся, то взыскивать придётся с двоих сразу.

Живая половина его лица не изменилась. Неживая, показалось мне, сделалась спокойнее.

Больше мы к этому разговору не возвращались — ни он, ни я. Некоторые договорённости надёжнее всего хранятся непроизнесёнными.

Его группа осталась единственной из девяти. Штурмовые команды с остальных кораблей приказ выполнили — борт за бортом, отсек за отсеком, подчистую. К исходу часа из двух тысяч человек экипажей эскадры Длинного не осталось в живых ни одного.

Я стоял на мостике «Афины», принимал доклады и разбирался с чувством, которого по отношению к Ивану Константиновичу не испытывал никогда. Это был не страх и не гнев — с этими двумя я в силу ремесла давно на «ты». Это было ошеломление пополам с разочарованием, глухим и тяжёлым, как разгерметизированный отсек. Я привык видеть в мальчике незаурядный ум и гордился этим умом почти по-отечески. Сегодня мне показали вторую грань, и материал её мне не понравился. Жестокость — ровная, функциональная, без ненависти и без куража. Людям она достаётся трудно, тиранам — со сладострастием, а этому восьмилетнему человеку не досталась никак: задача поставлена, задача выполнена, оружие возвращено владельцу. Так работают машины вроде Алексов. Я всегда полагал, что роботы Гинце учатся у людей. Сегодня процесс шёл в обратную сторону, и я дорого дал бы за то, чтобы этого не видеть.

Вслух я не сказал ничего и никому. Есть мысли, которые командующий флотом обязан хранить под той же охраной, что и коды доступа, моя была из их числа. Но когда я оторвался от планшета и поймал взгляд Таисии, слова не потребовались. Княжна смотрела на брата, как смотрят на знакомую с детства дверь, за которой вдруг оказалась чужая комната. Потом она ощутила мой взгляд, и мы отвели глаза одновременно, одним движением, как два соучастника.

А Иван работал.

Государь стоял у тактического стола и отдавал распоряжения с размеренностью метронома. Распоряжения, надо отдать должное, были безошибочны: я мысленно искал, к чему придраться, не находил — и от этого делалось только тоскливее.

— Награбленное выгрузить, — говорил он. — Всё, до последнего ящика, под опись дознания. Кавторанг Жила, фиксация голографическая, учёт двойной. Что опознают владельцы — вернуть через администрацию генерал-губернатора. Остальное — в казну на восстановление и хранение.

— Есть, ваше величество. — Аристарх Петрович склонился над планшетом с видом человека, чьё любимое дознание только что разрослось до размеров планеты.

— Заложников — на госпитальные суда, тяжёлых — в лазарет «Афины». О состоянии каждого докладывать мне лично. — Тут Иван сделал паузу, единственную за весь список. — Погибших опознать. Передать семьям и похоронить с почестями.

Восемнадцать гражданских со «второго» и «пятого» бортов уже лежали в лазарете «Афины» — их сняли первыми, ещё до приговора. Помня доклад Дорохова, я не рискнул бы говорить их родным слово «спасены»: есть спасение, после которого спасать приходится ещё долго. Слушая перечень распоряжений, я поймал себя на скверной бухгалтерии: жестокость государя пугала меня, а её причины — нет. Между этими двумя мыслями не помещалась даже ладонь.

О кораблях он распорядился последним, и вот здесь я оценил замысел целиком — оценил, признаюсь, с холодком между лопаток. Девять крейсеров с выжженными маршевыми дюзами собрали в караван, нацепили на буксирные тросы, и гражданские буксиры с верфи потянули эту процессию к стационарным вратам, курсом на «Новую Москву». Всё по договору. В договоре говорилось о возврате кораблей — корабли возвращались. О состоянии маршевых двигателей там не значилось ни строчки. Об экипажах — тоже. Покойный каперанг требовал соблюдения до буквы — государь исполнил её всю, до последней запятой, и, полагаю, где-то в юридических эмпиреях вздрогнули разом все составители договоров в истории.

Я смотрел на карте, как караван вытягивается в походную колонну: тёмные корпуса на тросах, огни буксиров, неторопливый ход. Рядом, не сговариваясь, подобрались офицеры свободной вахты — смотреть на такое в одиночку не хотелось никому. Птолемей Граус получит свои девять бортов в целости — пустые, безмолвные и очень красноречивые. Некоторые послания читаются без шифровальщика.

С орбитальными делами было покончено, и государь пожелал спуститься на Сураж-4, в свою резиденцию. Слово «свою» здесь требовало осторожности: прежде резиденция принадлежала генерал-губернатору Борисевичу, уступившему её императору со всей широтой своей натуры, а теперь не принадлежала, в сущности, никому. Мародёры Длинного поработали над ней так же вдумчиво, как над собственными трюмами.

Челнко шёл вниз сквозь плотную облачность, и, когда она кончилась, Сураж-4 развернулся под нами целиком: рыжие поля, ниточки дорог, столица в излучине реки. Государь смотрел в иллюминатор не отрываясь — так смотрят на то, за что уже заплачено. После корабельного воздуха, прогнанного через тысячу фильтров, здешний ветер ударил в лицо запахом травы и дальнего дыма. Планета пахла живым и горелым одновременно, и оба запаха были естественными.

Выгоревшие окна смотрели на подъездную аллею чёрными провалами. Парадные двери исчезли вместе с петлями, фасад пятнала копоть, а внутри стоял запах холодной гари и того особенного разорения, когда выносят всё, что можно унести, и ломают всё, что унести нельзя. В кабинете на полу белел прямоугольник — след вынесенного стола. Больше там не осталось ничего.

Борисевич шёл по этим комнатам впереди нас, и я впервые за всё знакомство его не узнавал. Генрих Христофорович — человек, у которого шутка вшита в дыхание: он балагурит на совещаниях, под обстрелом и, подозреваю, во сне. Теперь старик молчал, и молчание его весило больше него самого, а это, при комплекции борца сумо, величина серьёзная. У лестницы он остановился, положил ладонь на разбитые перила и заговорил, не оборачиваясь:

— Я ведь всю жизнь считал, Александр Иванович: посмейся над бедой — она и отступит. — Голос был незнакомый, без единой смешинки. — А над этим не смеётся. Здесь люди жили. Мои люди. — Он обернулся; глаза у него были нехорошие. — Государь их расстрелял? Правильно сделал. Мало — вот что я вам скажу. По мне, так мало.

Я промолчал. Спорить не хотелось, соглашаться было страшно, а страшнее всего оказалось то, что в тёмном трюме моей души, куда я стараюсь лишний раз не спускаться, сидел человек, согласный с генерал-губернатором целиком и полностью.

О прилёте государя город узнал раньше любых официальных сообщений — в колониях всё важное узнают именно так. К полудню площадь перед резиденцией была полна, а люди всё прибывали: шли из столицы, ехали из окрестных поселений, несли детей на плечах. Те самые люди, по чьим домам прошлись команды Длинного. Они кричали — не лозунги, не заученное «ура», а благодарили вразнобой, своими словами, и от этой нестройности по спине шли мурашки, каких не добиться ни от одного парадного хора. Для них не существовало ни договора, ни каравана пустых кораблей, ушедшего к вратам. Для них существовал маленький государь, который прилетел, покарал и вернул отнятое. Спаситель.

Ближе всех к ограде стояла немолодая женщина с девочкой на руках. Девочка махала самодельным флажком, а женщина ничего не кричала — смотрела на выгоревшие окна и беззвучно шевелила губами. Я так и не решил, молилась она или благодарила, и подозреваю, что в тот день между этим не было разницы.

Толпа не расходилась. Час за часом она стояла под выгоревшими окнами, и гул её не стихал, а густел, как густеет к вечеру морской прибой. Наконец Иван вышел на балкон.

Он был один — мы с Таисией остались в глубине комнаты, две зеркальные тени застыли у дверей. Площадь взорвалась и стихла сама, без единого его жеста: так стихают, когда очень хотят услышать.

Говорил он недолго. Чистый детский голос летел над площадью, и усилители, по-моему, были ему не нужны. Он говорил о разорённых домах, которые отстроят. Об украденном, которое вернут. О погибших, которых назовут поимённо. Ни одного пафосного слова, ни одной властной ноты — и всё же площадь слушала так, как не слушают ни одного трибуна. Я стоял в глубине комнаты, слушал тот самый ровный голос, которым он приказывал расстрелять две тысячи человек, и не мог совместить в голове эти две записи. Толпа внизу и не пыталась. Ей хватало одной.

Таисия смотрела на брата, и что стояло в её глазах — гордость или страх, я определять не взялся. Подозреваю, и то и другое: с этим мальчиком, похоже, иначе не бывает.

Под конец Иван поднял ладонь, и над площадью повисла тишина до звона в ушах.

— Обещаю вам, — сказал он, и голос его долетел до самых дальних рядов.

— Никто и никогда больше не причинит вам бед.