26 августа. Орбита Суража-4

Дежурный оператор произнёс это в полный голос, без лишних интонаций — так, как произносят вещи, которые важно сообщить точно и быстро, не давая собственному голосу ни единого шанса повлиять на смысл:

— Зонды дальнего обнаружения фиксируют всплеск энергии на границе системы. Точка входа — сто девяносто миллионов километров от Суража-4. Предварительная идентификация: флот вице-адмирала Суровцева. Около ста вымпелов. Данные уточняются.

На главной тактической карте «Елизаветы Первой» — четыре метра диаметром, занимавшей центр мостика с основательностью якоря — ничего не изменилось. Двадцать пять зелёных огней висели на орбите Суража-4, планета светилась бирюзовым шаром, и всё это было одновременно красиво и совершенно недостаточно.

Контр-адмирал Зимина стояла у края стола и смотрела на то место на карте, где ещё не было ничего. Зонды работали, данные накапливались — красные огни появятся минут через восемь, самое раннее. Торопить их не имело смысла.

— Сто девяносто миллионов километров, — сказал голос за её левым плечом. Негромко, с тем оттенком задумчивости, с каким повторяют услышанное, когда хотят убедиться, что правильно услышали. — Это очень далеко для оптимальной точки входа.

— Далеко, — подтвердила Зимина, не оборачиваясь. — Причины неизвестны. Возможно, желание скрытности — уйти от зондов ближнего круга. Возможно, что-то иное. Нам это сейчас не важно.

Государь прибыл на мостик двадцать минут назад. Без предупреждения, без церемоний — в кителе с двумя не застёгнутыми пуговицами и в сопровождении одного офицера охраны, который всем своим видом давал понять, что возражать он пробовал. Восьмилетний мальчик с тёмными кругами под глазами встал у тактического стола и смотрел на карту с тем же вниманием, с которым опытный флагман изучает диспозицию перед боем. Это сочетание — детское лицо и командирский взгляд — Зимина давно перестала считать странным. Она давно привыкла держать в голове оба образа одновременно.

— Четырнадцать часов, — сказал государь.

— Четырнадцать, если вице-адмирал Суровцев пойдёт прямым курсом немедленно. Дольше, если будет осторожничать. — Зимина помолчала секунду. — Великолепная новость о четырнадцати часах, ваше величество. Плохая новость — о том, чем мы их заполним.

Он чуть повернул голову.

— Объясните.

— За четверо суток пребывания в системе мы ввели в строй всего шесть кораблей. Итого на орбите — двадцать пять вымпелов. У шести — незакрытые ремонтные ведомости: недокомплект экипажей, неотработанные системы наведения, — Зимина говорила ровно, как говорят о цифрах, которые не изменятся от того, каким тоном их произносить. — Флот Суровцева — не менее ста вымпелов в полной боеготовности. Мы уступаем в четыре раза по числу и, вероятно, в шесть по реальной огневой мощи. Четырнадцать часов подготовки эту пропорцию не изменят.

Государь смотрел на карту.

— Значит, мы постараемся использовать эти часы с умом.

— Именно поэтому, — продолжила Настасья Николаевна, — я прошу ваше императорское величество отдать приказ на общую эвакуацию с планеты. Немедленно. Пока у нас есть время на организованный отход, а не на бегство.

Эта просьба звучала уже не в первый раз. Зимина знала это, государь знал это, и оба знали, что он знает. Он опустил взгляд на тактическую карту — туда, где двадцать пять зелёных огней охраняли планету с населением, которому уже случалось пережить то, что бывает, когда обещания нарушают.

— Настасья Николаевна.

— Слушаю, ваше величество.

— Я давал обещание. — Он произнёс это без пафоса, просто как факт. — Жители Суража-4 дважды пережили власть, которая считала их расходным материалом. Я сказал им, что этого не повторится. Моё слово — это единственное, чего у меня не может отнять вице-адмирал Суровцев, даже если возьмёт планету.

— Государь, — перебила его, Зимина. — Обещание, которое невозможно исполнить мёртвым, — это не обещание. Это незакрытый долг.

Он посмотрел на неё. В глазах не было ни колебания, ни обиды.

— Именно поэтому я не намерен умирать раньше, чем его исполню.

Контр-адмирал Зимина продолжила — потому что профессиональный долг требовал предъявить все карты, даже если государь уже решил:

— Рядом нет кораблей Хромцовой. Нет эскадры вашей сестры на «Афине». Соединись мы с ними — был бы шанс если не выиграть сражение, то хотя бы держаться достаточно долго, чтобы часть флота смогла уйти в порядке, а не разгромленной. С теми силами, что у нас есть, мы выдержим первый натиск и, возможно, второй. После — гибель и это вопрос лишь времени.

Она сделала паузу, дала ему услышать последнее слово.

— Контр-адмирал Васильков ушёл к Лиде семьдесят два часа назад. Даже если всё у него прошло именно так, как он планировал, физически он не мог добраться до фортов, поднять их и вернуться сюда за трое суток. Он обязательно придёт — но не сейчас. А именно сейчас он нам нужен.

Государь не отвечал. На мостике было тихо — той особой тишиной, которая образуется, когда люди работают молча, потому что понимают: рядом принимается что-то важное.

Потом мальчик поднял голову и посмотрел на неё с той же спокойной насмешкой, с которой смотрят на задачу, у которой нет правильного ответа, и именно поэтому она требует честного.

— Куда полетим на этот раз, госпожа контр-адмирал?

Зимина не ответила. Первый раз они ушли с «Суража» в «Новую Москву». Второй раз — из «Новой Москвы» обратно в «Сураж». В обоих случаях было куда уходить и для чего. Сейчас — ситуация была совершенно другой. Настасья Николаевне нечем было крыть.

— Поэтому мы будем драться, — сказал государь. Он произнёс это спокойно, без подъёма голоса и без особого выражения — как ставят точку в документе, который вступает в силу немедленно.

Настасья Николаевна Зимина смотрела на него секунду — на этого мальчика, который принимал решения за десятки тысяч людей с той же естественностью, с какой принимают решения те, кто рождён для этого. Потом она встала прямее, чем стояла, и сказала единственное честное, что у неё было:

— Ваше императорское величество. Я и все мои космоморяки готовы умереть за вас.

Это не была красивая фраза для протокола. Это была правда, произнесённая без украшений человеком, который давно привык, что украшения лишают правду точности.

За её спиной что-то изменилось. Она почувствовала это раньше, чем обернулась, — то лёгкое движение воздуха, которое бывает, когда несколько десятков человек встают одновременно, не сговариваясь. Она обернулась.

Весь мостик стоял.

Двадцать два офицера. Навигатор, который бросил незаконченный расчёт. Операторы тактических систем, поднявшиеся от экранов. Связист с гарнитурой на шее. Они стояли молча, без команды — просто стояли, и это было точнее любого устава.

Государь медленно обвёл их вглядом. По его лицу прошло что-то — быстро, почти неуловимо, как отражение в воде, которое исчезает раньше, чем успеваешь разглядеть. Потом он улыбнулся. Не той улыбкой, которую Зимина видела на официальных обращениях, — а другой: широкой, чуть удивлённой, словно мир снова оказался именно таким, каким бывает в самые неудобные и самые важные моменты.

— Спасибо, господа. Прошу садиться, — сказал он негромко.

Офицеры сели. Зимина осталась стоять.

— Однако сегодня, — произнёс государь, и голос его стал ровным и отчётливым, — я не намерен наблюдать, как за меня умирают мои герои.

Он повернулся к тактическому столу и поднял руку — не указывая ни на что конкретное, — на карту. На ту её часть, которая сейчас была пустой.

Зимина не успела ничего ответить.

— Господин контр-адмирал. — Голос оператора был ровным, но что-то в нём изменилось — та неуловимая нотка, которая появляется, когда человек докладывает то, во что сам ещё не вполне верит. — Новые сигнатуры. Северо-западный сектор.

Зимина перевела взгляд на указанные координаты.

Сначала — несколько огней. Потом ещё. Потом ещё. Они загорались быстро, неравномерно, группами и поодиночке, как загораются звёзды в истории, которую рассказывают детям, — слишком много и слишком сразу, чтобы за ними успевало зрение. Система распознавания мигала обозначением «неизвестные объекты», перестраивалась, мигала снова.

Зелёные.

— Идентификация, — выдавила Зимина.

— Работаю, — отозвался оператор. Пауза. Пальцы по консоли. На карте прибавилось ещё не меньше тридцати огней. — Транспортные коды нестандартные военные. Сигнатуры совпадают с базой данных… — ещё пауза, короткая, после которой он произнёс это чуть медленнее, чем обычно, как будто сам себе проверял: — Форты Константинова Вала. Головным идёт крейсер «2525».

На мостике стало тихо. Не той рабочей тишиной, которая была до этого, — другой, более плотной.

— Количество фортов? — спросила Зимина.

— Уточняю. — Короткая пауза. — Не менее шестисот единиц. Форты буксируют суда гражданского флота — не менее двухсот вымпелов различного класса. Число фортов… — оператор сделал паузу, которая, судя по всему, была не паузой, а временем, которое ему потребовалось, чтобы сверить то, что он видит, с тем, что он считает возможным. — Число фортов уточняется и продолжает расти по мере приближения.

Шестьсот.

Настасья Николаевна Зимина стояла у тактического стола и смотрела, как карта продолжала зеленеть. Шестьсот фортов — это была не эскадра. Это был аргумент совершенно другого рода: аргумент, который не обсуждают и не оспаривают, а принимают к сведению как новое условие задачи. Это был Константинов Вал, который по всем расчётам должен был находиться у перехода в систему «Лида» минимум ещё двое суток. Это был Васильков, который физически не мог успеть, — и тем не менее успел, потому что, судя по всему, понятие «физически не мог» он использовал как отправную точку для планирования, а не как ограничение.

Едва сдерживая слёзы, она посмотрела на государя.

Он стоял у карты с тем же выражением, с которым смотрел на красные точки эскадры Суровцева несколько минут назад: внимательно, без торжества, без особого удивления. Как человек, который ожидал именно этого, потому что знал, что ждёт. Не потому что ему доложили. Не потому что он просчитал. А потому что он знал того, кого ждал.

Эта мысль пришла к Настасье Николаевне с той внезапной определённостью, которая бывает, когда понимаешь что-то, что знал уже давно, не формулировал вслух. Именно поэтому — «Великолепно» при известии о ста кораблях врага. Именно поэтому — ни тени сомнения в отказе от эвакуации. Именно поэтому — «куда полетим на этот раз» с той насмешкой человека, который знает, что никуда они не полетят, потому что он уже всё посчитал. Он просто ждал, пока карта станет правильной.

— Ваше императорское величество, — сказала Зимина. Голос вышел ровным, хотя ей пришлось для этого чуть сильнее, чем обычно, держать дыхание. — Васильков пришёл.

Государь кивнул. Коротко, серьёзно — так кивают, когда подтверждают информацию, которую уже внесли в расчёты.

— Да, — сказал он. И снова улыбнулся — той же детской улыбкой, только теперь в ней было что-то ещё: не «я же говорил», а что-то тише и точнее, для чего у Зимины пока не было правильного слова.

— Готовьтесь к обороне, госпожа контр-адмирал, — сказал он. Спокойно. Как говорят само собой разумеющееся. — Это будет интересное сражение.

Настасья Николаевна Зимина посмотрела на карту, где зелёные огни продолжали прибывать — медленно, как прибывает вода в шлюз перед открытием ворот. Шестьсот фортов против ста вымпелов Суровцева. Теперь это была математика, которой она могла доверять.

Потом посмотрела на мальчика, который стоял рядом, заложив руки за спину, и смотрел на своё сражение с тем спокойным любопытством, с каким другие дети смотрят на что-то интересное и незнакомое.

Вздохнув и окончательно придя в себя, она одернула китель и произнесла:

— Боевая готовность один. Флагманскому оператору — открыть канал с крейсером «2525»…