Через 11 месяцев

Просыпаюсь от толчка в животе.

Маленькая пятка упирается мне под рёбра с левой стороны. Настойчиво, требовательно. Будто говорит: мама, хватит спать, ты обещала показать мне горы.

Улыбаюсь, не открывая глаз. Кладу ладонь на живот, чувствуя, как под кожей пульсирует живая, нетерпеливая жизнь. Такая же упрямая, как я. Как он.

— Тише, — шепчу. — Папа ещё спит.

Она не слушается. Толкается снова. Сильнее. Я тихо смеюсь.

Кирилл проснулся. Чувствую это по неровному дыханию. Он лежит за моей спиной, и я знаю, что улыбается.

— Доброе утро, — шепчет чуть слышно.

— Доброе.

Большая ладонь ложится мне на живот поверх одеяла. Я чувствую, как внутри всё замирает. А потом — ответное движение. Плавное, будто она переворачивается, устраиваясь поудобнее под рукой папы.

— Здравствуй, малышка, — говорит Кирилл. — С Днём влюблённых!

У меня сжимается горло.

Поворачиваюсь к нему. Смотрю в тёмные глаза с крапинками и лучиками морщин в уголках. Он не брился со вчерашнего вечера, щетина колется. Мне нравится. Мне в нём нравится всё.

Он ловит мою руку, целует пальцы. Каждый по очереди. На безымянном — кольцо с бриллиантом. На его — такое же.

За окном — горы. Белые вершины, синее небо, солнце — южное, щедрое. Оно заливает номер золотом, скользит по тюльпанам на подоконнике, по сбившимся простыням, по нашим рукам. Снег искрится так, что слепит глаза. Я смотрю на это сияние и чувствую, как в душе разливается спокойствие.

— Поднимайся, засоня. Идём гулять, — решает Кирилл. — Завтракать, на подъёмник, потом обедать. И всё это время я буду смотреть на тебя.

— А лыжи?

— Алёна и без меня накатается. Она уже на склоне.

Смотрю в окно. Там, далеко внизу, мелькают яркие куртки. Ищу глазами одну — бирюзовую, с белым рисунком. Нахожу сразу. Тонкая фигурка, летящая вниз по склону. Уверенная, быстрая, без страха.

Моей дочери шестнадцать. Смотрю, как она несётся по снегу, раскинув руки, я вижу девочку, в семь лет впервые вставшую на лижи. Кричащую: «Мама, смотри!»

Я смотрю. Сейчас точно смотрю. Алёна делает поворот, взметнув снег, и исчезает за деревьями. На душе тепло и спокойно. Так спокойно, что хочется закрыть глаза и просто дышать.

— Она счастлива, — говорит Кирилл.

Соглашаюсь:

— Да.

— И ты?

— И я.

Встаю, накидываю халат. Иду к окну. Под босыми ногами — тёплый камень. Мелочь, а какое счастье. Ходить босиком и не мёрзнуть.

На подоконнике — тюльпаны. Жёлтые. Сорок пять штук в стеклянной вазе.

Трогаю лепестки. Нежные, прохладные, упругие. Пахнут весной. Пахнут утром. Пахнут им.

Обвожу взглядом номер. Тюльпаны везде. На столике у кровати, на журнальном столике, на полке у телевизора. Семь ваз. В каждой — сорок пять тюльпанов.

Чувствую себя победительницей забега к счастью. Не потому что выиграла. А потому, что наконец перестала бежать.

В животе толкание.

— Тихо, — шепчу с любовью. — Я знаю, тебе тоже хочется посмотреть, что там обалденно пахнет.

— Ты опять с ней разговариваешь? — Кирилл подходит сзади, обнимает за плечи, кладёт подбородок мне на макушку. — Я тоже хочу.

— Кто мешает? Она понимает мои слова.

— Она просто толкается.

Смеюсь, укутанная его руками. Мы стоим у окна. Смотрим на горы. На лыжников. На небо — синее, глубокое, бесконечное.

И в этой тишине я чувствую то, что не могу описать словами. Не эйфорию. Не восторг. Осознание, что всё происходящее с нами —правильно.

В дверь стучат.

— Мам! Кирилл! Вы там спите, что ли? Уже десять часов!

Алёна врывается в номер. Раскрасневшаяся, с мокрыми от снега волосами, куртка нараспашку, под ним красный свитер, щёки горят. Она похожа на снегиря — яркая, живая, громкая.

— Там такой склон! — выдыхает она. — Я десять раз съехала, и всё мало!

Смотрит на меня. На Кирилла. На мои руки на животе.

— Она опять толкается?

— Толкается.

— Кирилл, ты обещал, что пойдёшь кататься со мной.

Смотрю на Кирилла.

— Обещал?

— Обещал.

— Тогда идите. А я посижу одна. Посмотрю на горы.

— Мам, ты больше никогда не будешь одна.Потому что у тебя есть мы!

— Знаю.

Алёнка показывает на мой живот.

— Она и он… — Кивает на Кирилла. — И я.И тюльпаны.

— Тюльпаны — особенно.

Мы смеёмся. Все трое. Смех заполняет номер, смешивается с солнечным светом, с запахом цветов.

Они уходят через полчаса. Алёна — переодетая, счастливая. Кирилл — с лыжами наперевес, с улыбкой, от которой у меня до сих пор подкашиваются колени.

Я остаюсь одна.

Сажусь в кресло у окна, поджимаю ноги, кутаюсь в плед. На столике рядом — чашка чая. Яблочный, с корицей. Он заварил перед уходом, поставил на подогрев, чтобы не остыл.

Беру чашку в ладони. Горячо. Хорошо.

Солнце клонится к закату. Горы меняют цвет — сначала розовые, потом сиреневые, потом тёмно-синие. В долине зажигаются огни.

Сегодня праздник. День всех влюблённых.

Я смотрю на тюльпаны. Они закрывают бутоны на ночь. Завтра утром откроются снова. Завтра он принесёт новые.

Не успела подумать о муже, как он появляется в дверях с большой коробкой.

Ставит её мне на колени.

— Открой.

Открываю.

В коробке — тюльпаны. Жёлтые. Сорок пять штук. И маленькая открытка.

«С Днём всех влюблённых, Маша!»

Смотрю на него. На его улыбку. На его глаза. На руки, которые держат мои.

— Ты уже подарил мне семь ваз.

— Это восьмая.

— Ты ненормальный.

— Знаю.

Смеюсь. И плачу. И смеюсь сквозь слёзы.

— Я люблю тебя.

— Я тебя больше.

Он обнимает меня. За окном — ночь. Внутри — свет.

Я больше не бегу.

Я на месте.