– Вот и не ходи туда.
Дарья улыбнулась, пытаясь подбодрить:
– Глупенький, думаешь, я смерти страшусь или боли? Я уже мертва и прошла очищение огнём. Боюсь забыть твоё лицо… не узнать… – Она снова предприняла отчаянную попытку вырваться. – Отпусти…
– Не хочу! Не хочу опять оставаться один, жить, как ни в чём не бывало, прокручивая в голове картинку ещё и твоей смерти…
– Я вернусь.
– Не верю…
– Я уже объяснила. Мы всегда возвращаемся. Душа живёт вечно, погибает тело, но в нём я сейчас могу находиться лишь ночью. Страшно быть тенью…
– Как я смогу узнать тебя, если ты станешь другой и не будешь ничего помнить?
– Этого я не знаю. Но мы встретимся! Обязательно! Нашли же друг друга в этот раз… если бы не Явдоха…
– Обещаешь?
Я с мольбой смотрел в зелёные глаза, понимая, что вынуждаю её сказать что-либо обнадёживающее. Мне необходимо было это услышать, чтобы решиться стать безучастным свидетелем самоубийства.
– Да, обещаю!
Я с трудом заставил пальцы расцепиться и сделал шаг в сторону, но тут же был возвращён чуть слышно прошептанной просьбой.
– Постой. Поцелуй меня…
Наш поцелуй был полон отчаяния. Первый и последний на этом свете. Живой целовал мёртвую в последние секунды её пребывания на земле в теле девушки, так и не ставшей женщиной. Сминая губы девчонки влюбившейся много лет назад в соседа, на несколько дней приехавшего из города; мальчика, снявшего с дерева её котёнка… в меня…
Чёрная книга в её руках вновь ожила. Она меняла размеры, дрожала, пытаясь откинуть толстую кожу обложки в надежде, что я всё-таки прочту страницу, написанную кровью сто тридцатилетней женщины. Ведьмы, считавшей, что стала жертвой неразделённой любви.
Дом горел, откидывая яркие тени живых языков адова пламени. Крики старухи, звонкоголосой женщины, юной девушки, хрюканье, ржание, блеянье, вой рвали мой мозг. Множество тембров голоса одной оболочки. Души чёрной, недостойной увидеть небо, и никакому огню невозможно было её очистить.
– Будь ты проклят, проклят! – визжала запертая в ловушке колдунья.
– Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху… – начала читать «заупокойную» католиков Дарья.
Я отвернулся, не в силах смотреть, как она входит в костёр, где-то в глубине души боясь, что всё, что она говорила – неправда, она жива, и сейчас я услышу крик боли. Но проходили секунды, минуты, а его не было. Значит, всё открытое мне не было вымыслом…
– Будь проклята! – стало последним криком Явдохи.
Остался гул пламени за спиной и глубокое чувство утраты…
– Да что ты стоишь истуканом! Дом-то сгорит, тушить надо! – раздался над ухом голос Аркадия, выделяющийся хрипотцой среди криков других людей, спешащих на помощь. – Эх, знал ведь, что это добром не кончится. – Я почувствовал тяжёлую руку, лёгшую на плечо, в лицо ударило наполненное перегаром дыхание. – Но ты не переживай, Андрейка, к лучшему это всё. Ни к чему тебе ведьмин подарок. – Он перекрестился. – Ей Богу, ни к чему. Вся деревня, наконец, вздохнёт спокойно, а то ночью хоть по улице не ходи… такое выделывала… похлеще, чем в Вии показывают…
– Только, кроме тебя, никто ничего не видел. – Я сплюнул и отвернулся, давая понять, что не хочу разговаривать на эту тему.
Но с Аркадием подобное не проходило. Он обошёл с другой стороны и снова стоял передо мной, заглядывая в глаза.
– Все видели, только говорить боятся.
– Вот и ты лучше молчи, – вывалил я на него свою злость.
– Да я могила. – Он чертыхнулся, тут же перекрестился и, потирая руки, пробурчал: – А выпить нужно. Помянуть, так сказать, заблудшую душу.
– Вот поэтому ты и оказался в дурдоме. Нечего на ведьму пьянство своё валить.
Сын учительницы поправил пиджак и натянутую до бровей бейсболку – мою, между прочим, видно, выпала из кармана, – и с обидой проворчал:
– Что, сотку на самогон пожалел на помин родственницы? А я ведь и за могилой следил, и за домом приглядывал, и ещё могу пригодиться.
Я достал пятьсот рублей и, сунув в руку алкоголика, чуть не бегом рванул к машине, не дожидаясь полиции, желая как можно скорее очутиться дома. Дарья вернулась к своим родным, и здесь меня больше ничего не держало…
***
Я стоял на балконе, с тоской глядя вниз. Землю давно покрыла трава, распустились листья. Весна возродила замершую на зиму жизнь, но со мной было всё слишком сложно.
С момента исчезновения Дарьи прошёл месяц, а легче на душе не становилось. Чувствовал себя полностью опустошённым. Я так и не выполнил ни одного данного ей обещания. Не встретился с отцом Фёдором, не начал писать книгу. Я совершенно потерял желание жить, не спал по ночам, не боясь, а скорее мечтая, чтобы какая-нибудь нечисть нашла меня и уничтожила, мстя за Явдоху.
Скрип паркета под невидимыми ногами, непонятные шорохи внушали не страх, а надежду. Но вместо Дарьи со мной оставалась Даша, защищая жилище. Кошка частенько замирала, вглядываясь в темноту, или шипела, замечая что-то странное всевидящим оком твари, допущенной в оба мира.
– Чего шумишь, Даш? – спрашивал я, но в ответ слышал только мурлыканье.
И так каждый день и ночь, и просвета не виделось, а вот если шагнуть вниз, то…
Я услышал шипение Дашки и открыл глаза, удивившись тому, что происходит. Я стоял на стуле, опустив одну ногу за перила балкона.
«Только подумай, что не хочешь жить, и сатана…» – вспомнилась сказанная Дарьей фраза. Я вздрогнул, решив, что пришёл срок читать Библию.
Дашка сверлила меня ореховым взглядом. Я пошатнулся, со стороны могло показаться, что решил прыгнуть вниз. Кошка выгнула спину, взглянув на распахнутую балконную дверь, и зло зашипела, заставив меня обернуться. Никого зримого рядом не было, хотя я почувствовал зловоние и холод, коснувшийся лица. Дашка яростно заворчала, я обернулся к ней. Взгляд рыжей бестии был направлен за мою спину и горел зелёным огнём. Ветер мягким теплом коснулся моих волос, и я ясно услышал:
– Не делай этого…