Отпустив пролетку, Иван Павлович поднял воротник пальто и зашагал домой, к себе, на Сретенку. Ветер выл в проводах, бросая в лицо пригоршни снега. Смеркалось. Зажигались редкие фонари. Лампочки, горевшие в полнакала, почти не справлялись с навалившейся декабрьской тьмой. В домах столь же тускло светись окна.

Рядом с парадным стоял большой незнакомый автомобиль — черный лаковый «Паккард» с понятым верхом, некогда солидный, но ныне явно побитый временем и условиями службы. Треснутая левая фара, царапины… Такая дорогая машина — и вот! Странно, но водителя в кабине не было. Хотя, чего тут странного? Верно, заглянул к кому-нибудь на чай… к какой-нибудь веселой подружке.

Открыв дверь, доктор вошел в парадное…

И тут же отпрянул, увидев метнувшуюся с лестницы тень! Прижался к стене, вытащив из кармана браунинг… Предосторожность по тем временам вовсе не лишняя — в столице «шалили» банды, милиция не справлялась.

— Иван Павлович! Вы?

Прозвучавший в полутьме голос показался знакомым.

— Да, я, — не опуская пистолет, негромко отозвался Петров. — А вы кто?

— Да Господи ж, Боже! Я сосед ваш — Березкин!

Уфф… Убрав браунинг, Иван Павлович перевел дух:

— Вечер добрый, Андрей Христофорович! Что-то вас, на ночь-то глядя, на улицу потянуло? Погода-то — жуть.

— Так — дела-с! Никуда не денешься… Иван Павлович! — оглянувшись по сторонам, сосед понизил голос. — Там у вас это… Гости! Думаю, из ЧеКа… или кто похуже! Анну Львовну под руки привели.

— Анну? Под руки⁈ — взволновано ахнул доктор.

— Я бы даже сказал — притащили.

Поправив шляпу, Березкин пригладил щегольские усики. Правду сказать, Андрей Христофорович был тот еще тип! Одевался всегда с иголочки, домой приходит поздно, частенько под хмельком. Остальные соседи — пролетарии — его на дух не переносили, так что общался Березкин лишь с четою Петровых да со старорежимной старушенцией Софией Витольдовной.

Верить такому товарищу? Хм… Однако вот — «Паккард»! Не каждая организация может себе позволить. Разве — ЧК… или вот, бандиты. Как бы то ни было, а Аннушка сейчас у них в руках! В ее-то положении…

— Я так думаю, они засаду устроили! Потому и предупредил. Хороший вы человек, Иван Палыч…

Скривив губы, Андрей Христофорович искоса посмотрел на соседа:

— Может быть, парочку крепких парнишек позвать? Я могу… Если с полчасика подождете.

— Да не, спасибо. Сам разберусь.

— Ну-у, смотрите… Ваши дела! Тогда — бон шанс, мон ами!

— Мерси! — хмыкнув, отозвался доктор.

Простившись, Березкин вышел на улицу.

Чуть постояв, Иван Павлович вновь вытащил пистолет и быстро поднялся по лестнице. Достав ключ, осторожно отпер дверь… Вошел в темный коридор, прислушался.

На кухне шипел примус. Вкусно пахло жареной картошкой и салом! Из комнаты Петровых доносились веселые голоса и смех. Кажется, смеялась Анна Львовна.

Интере-есно, что бы это все значило?

Хмыкнув, Иван Павлович резко толкнул дверь…

— О! Вот и Ваня! — обернулась со стула супруга. — Я же говорила — скоро придет.

— Ну, здорово, Валдис! — Иван Павлович снял шапку и с облегчением рассмеялся. — А я-то думаю, кто тут?

Сидевший за столом на кухонной табуреточке молодой человек лет тридцати — старый приятель доктора, чекист Валдис Иванов, усмехнулся и протянул руку:

— Здравствуй, здравствуй, дружище! Сколько лет, сколько зим! Слыхал, слыхал про твои волжские дела… Лихо! Чего не заходишь? Зазнался совсем?

Иванов выглядел, как всегда, элегантно и строго. Узкое, тщательно выбритое, лицо, безукоризненный пробор, белая, с галстуком, сорочка под чекистской курткой. Вполне приличный юноша из семьи старомосковских обрусевших латышей. Из бывших сыскных, возможно даже — из охранки. В ЧК он был как раз на своем месте, соединяя в одном лице качества опытного оперативника и следователя.

Вот, черт побери, с кем и поговорить! О том же Коробейникове, обо всем… Только не сейчас, не при Анне. Ей волноваться нельзя.

— Ой! — вдруг всполошилась Анна Львовна. — Там же примус, картошка… Валдис принес… Вань, глянь а? Я только что мешала, но… Если готова — неси.

Картошка оказалась вкусная, пусть даже немного и подмороженная, зато — на сале!

— Сало Максу родственник из деревни привез, — нарезая хлеб, скупо пояснил гость. — Вот я у него немного и реквизировал. А картошку пайком выдали… Как раз кстати пришлось!

— Валдис к нам в Наркомпрос заезжал, — вытащив тарелки, пояснила Аннушка. — Ну, и меня встретил… на лестнице…

Она явно подмигнула чекисту, думала, что незаметно, но… Иван Палыч покусал губу — видать, не так уж и проста вышла встреча…

— Да-да, — тут же закивал Валдис. — Встретил и предложил подвезти. У нас как раз новая машина…

— «Паккард»?

— Он! У спекулянта Харитонова реквизировали. Вот я на ней и…

— Стоп! — ахнул доктор. — Ты ж водить не умеешь!

— Теперь — умею, — Иваново самодовольно улыбнулся и потянулся ложкой за картошечкой. — Два месяца уже вожу! Шлоссер научил.

— Шлоссер… Его б самого подучить не худо!

Максим Шлоссер был напарником Иванова в ЧК, брюнет лет двадцати, сухой и костлявый, с глазами-буравчиками и энергией средней величины электростанции. Таких молодых да ранних в ЧК тогда было много. Тот же Яков Блюмкин, начальник иностранного отдела… Себе на уме и тот еще интриган.

— Вообще, как сам? Как Макс?

— Работаем, — гость развел руками, и, подмигнув, вытащил из кармана фляжку. — Под такую картошечку — грех не выпить! Можно, Анна Львовна?

Рассмеявшись, женщина махнула рукой:

— Да пейте! Сейчас стаканы дам…

— Сиди, сиди, милая… — быстро вскочив, Иван Павлович достал из шкафа парочку граненых стаканчиков. — Самогон?

— Обижаешь! — приосанился гость. — Коньяк! Настоящий, шустовский. Ну! За встречу, что ли?

За разговором обсудили все последние новости: организацию Государственной школы кинематографии при Наркомпросе, создание рабфаков, появление Театрально-драматургической мастерской Красной Армии…

— Там у них такой замечательный драматург! — заварив чай, нахваливала Анна Львовна. Что ни пьеса — то откровение! «Красный год», «Кровавое воскресенье»… Как же его? Ммм… Всеволод… Мейерштольц, что ли… Нет! Мейерхольд, точно! Из наших русских немцев…

— Вы имя-то уже придумали? — покосившись на живот Анны Львовны, поинтересовался гость. — Думаете, кто будет? Мальчик, девочка?

— Судя по животу, девочка, — хозяйка ничуть не смутилась, видать, вопрос этот задавали ей очень и очень часто. А имя… Может быть — Дарья? В честь бабушки?

— Эльвира — тоже хорошее имя, — потупился Иван Палыч.

Там, в той своей, прошло-будущей жизни, он именно так хотел бы назвать дочку… если б та появилась. Увы, тогда с детьми не сложилось, не повезло… да и бывшая жена детей не хотела, если честно. Карьера, то, се… Зато здесь…

— Дарья, Эльвира? — Иванов вдруг расхохотался. — Вы, прямо как отсталые люди рассуждаете! Из какого-нибудь там старорежимного Козоедовска. Ребята! Как сказал наш шеф, Феликс Эдмундович — имя должно звучать не только красиво, но и современно! И — политически грамотно. Вот, например — Даздраперма!

— Кто-кто? — округлила глаза Аннушка.

— Даздраперма, — подняв верх указательный палец, чекист покачал головой. — Сокращенное от «Да здравствует Первое мая».

— А-а! Красиво, да… Только как-то… длинновато.

— Есть еще — Коммунэра — «коммунистическая эра», — продолжал гость. — Праздносвета — «праздник советской власти», Реввола — «революционная волна»… Ну, или совсем простенькие — Искра и Люция.

— А вот эти — очень даже! — Анна Львовна оживленно всплеснула руками. — Люция — это ведь от «революции», да?

Еще поговорили о скором приезде в Москву Александра Блока:

— Интересно, где он будет выступать?

— В Петрограде, говорят, в Техноложке было все забито! Яблоку негде упасть.

— Еще бы! Такие стихи не каждый сочинять может. Это вам не какой-нибудь КаЭр!

— А мне еще Северянин нравится… — скромно призналась Аннушка. — И Маяковский… правда, не весь. Ну, вот это… А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?

Часов в десять Иванов взглянул на часы и стал собираться:

— Рад был! Однако, поздновато уже… Пойду!

— Я провожу! — дернулся доктор. — Можно, Аннушка?

— Проводи, чего уж… Я пока посуду…

— Нет уж, милая! Посуда нынче на моей совести. А ты ложись.

Анна Львовна фыркнула и приложила ладонь к виску:

— Слушаюсь и повинуюсь! Как верная жена.

Покинув квартиру, приятели уселись на широком подоконнике лестничной клетки. Поговорить еще нужно было о многом… вовсе не предназначавшимся для женских ушей. Внизу, во дворе, скрипя, раскачивался на ветру тусклый фонарь. Бежали по потолку и стенам желтые блики. Распахнув форточку, Иванов вытащил портсигар и искоса глянул на доктора:

— Что-то хочешь спросить?

— Анна!

— Ну да… — чекист чиркнул спичкой. — Плохо ей в наркомате стало. Сам понимаешь… Не надо бы ее на работу пускать!

— Ее не пустишь, ага!

— Понимаю… И все ж… Вот-вот рожать и…

— Да! — согласно кивнул Иван Палыч. — Завтра заставлю остаться дома. И лично поговорю с Луначарским… Что за папиросы? «Сафо»?

— Хо! «Сафо»! У нас попроще — «Рабоче-крестьянские». Центртабакпром… — закурив, чекист хитровато прищурился. — А ты что это, Иван Палыч? В папиросах разбираться стал? Неужто, курить надумал?

— Не в курении дело… — покачал головой доктор. — Тут… кое-что произошло. Посоветоваться с тобой хочу! Понимаешь, такое дело…

Валдис был из тех, с кем Иван Павлович мог говорить предельно откровенно. Кто имел власть, и у кого можно было попросить не только совета, но и помощи. И быть уверенным, что не получишь отказ.

Не вдаваясь в общую теорию борьбы с голодом, Петров кратно — но, четко и обстоятельно — изложи приятелю все то, что произошло на заводике… а так же упомянул и о Коробейникове — не забыл.

— Пожар, говоришь? — выслушав, Иванов выпустил в форточку дым. — Понимаешь, если б там целый завод сгорел… А то — мелочь… Да не горячись ты! Понимаю, что для тебя-то — не мелочь. Но, увы… официально я тут вряд ли смогу помочь, не наша епархия. Однако, неофициально — другое дело… Та-ак… Давай попробуем рассуждать?

— Давай!

— Итак… — чекист задумчиво посмотрел на заснеженный двор. — О случившемся пожаре пожарные, в соответствии с инструкцией, должны обязательно сообщить… кому?

— Кому? — эхом откликнулся Иван Павлович.

Иванов выпустил дым:

— Раньше — околоточному либо уряднику, нынче же — старшему милиционеру. Ну, главному на участке… Люберцы, говоришь?

— Так.

— Глянем! Теперь — о Коробейникове… — выбросив окурок в стоявшую на подоконнике импровизированную пепельницу из консервной банки, чекист задумчиво покусал губы. — Знакомая, понимаешь, фамилия… Коробейников из Наркомпрода…

— Заместитель начальника отдела продовольственного снабжения, — дополнил доктор.

— Ага, ага, — Иванов покивал. — А зовут как?

— Евлампий Сергеевич… Такой… лет за сорок, вальяжный…

— Улыбочка такая… противная…

— Вот-вот! Но, откуда ты…

— Проходил он у нас как-то по одному крупному хищению… Свидетелем… — чекист снова вытащил папиросу. — Или — свидетелем его сделали. Ну, подельников своих выдал. Сделали и завербовали. Он по отделу Блюмкина проходил — там с иностранцами связано… Так что, полагаю, нынче он личный агент Блюмкина! Уж Яша свои дела не упустит. И доложить умеет красиво. Шеф его ценит!

— Коробейников — агент?

— Думаю — да! Иначе б нарком, товарищ Цюрупа, его давно бы выгнал! За одни только слухи о причастности к махинациям. Александр Дмитриевич — человек прямой, смелый… Ладно! Проверим и Коробейникова… Поглядим, кто таков. Но, Иван Палыч! Ты меня ни о чем таком не просил.

— Само собою…

— Иван Палыч… — уходя, вдруг оглянулся Валдис. — А ты что сам-то всем этим? У тебя ж Ковалев был, парень дельный…

— Отослали Ковалева в командировку, в Уфу, — Иван Павлович вздохнул и потер переносицу. — С важным делом.

— Понятно, — усмехнулся чекист. — Велика Россия, а умных людей… Вон, даже в Совнарком, кого попало, набрали — сам Владимир Ильич сетовал не единожды!

* * *

Как сложно было менять время! Старое «осевое время», если говорить словами философа Карла Ясперса, упорно сопротивлялось всем изменениям! Или как-то примерно так… Вот, вроде бы, еще летом закончили Гражданскую войну, вроде бы, справились с голодом, потихоньку водили НЭП… И — на тебе! Мятеж Врангеля в Новороссии, вылазки атаманов Дутова и Краснова, интриги «белой» эмиграции' в Лиге Наций… Вредительство, провал хлебозаготовок — голод! Опять голод, черт… А ведь думали, что все уже более-менее устаканилось! Однако, увы. Весь мерзкий ужас Гражданской войны и военного коммунизма возвращался снова.

* * *

Главный врач Николай Рудольфович встретил доктора неприветливо. Ну, а как еще?

— Снова товарища Лебедева решили навестить? — натянуто-вежливо осведомился врач. — А я вот вас не пущу! Ей-Богу, не пущу, Иван Павлович! И вы сами все прекрасно понимаете…

— Николай Рудольфович, миленький! — взмолился Иван Палыч. — Клянусь, я — только навестить, поддержать. Вот, у меня тут и передачка — бублики. Вот тут и вам, в ординаторской чаю попить…

Бублики подогнал Иванов. Через свою… гм-гм… знакомую булочницу. Кстати — хорошая девушка! И — хорошенькая. Ничего, что болтушка и…

— Ох, Иван Павлович! Хитрый вы, аки змей.

— Символ медицины!

— Вот-вот, я и говорю…

Лебедев лежал на койке в отдельной палате, все еще бледный, но веселый. При виде доктора он довольно улыбнулся и даже попытался привстать.

— Лежите, лежите, Федор Кузьмич! — Иван Павлович одернул наброшенный на плечи белый халат и присел на стул, рядом. — Ну, что же… Как вы тут? Как кормят?

— Как у нас в деревне частушки пели… — поморгал Лебедев. — Кашу манную варЯт, девок трогать не велят!

Шутит… Значит, и впрямь — на поправку. Ну, и слава Богу…

Доктор не знал, как заговорить о сгоревшей машине, однако, пациент начал первым:

— Слыхал и я о пожаре, Иван Палыч… Что? Все плохо там?

— Да уж, ничего хорошего, — скупо кивнул Петров.

— Ничего! — успокоил механик. — Машина — не человек. Починим! Или новую сладим.

Доктор спрятал усмешку: вот уж, поистине — гвозди бы делать из этих людей!

— Я вот еще что думаю, — между тем, продолжал механик. — Нам ведь таких машин много надобно, так?

— Так!

— Там надо, как у Форда — кон-вей-эр! — новое слово Федор Кузьмич выговорил с трудом, и — по слогам. Но, судя по всему, хорошо понимал, что это такое.

— Конвейер, да, — охотно поддакнул Иван Павлович.

— О-от! Хоть и капиталист этот Форд, а мужик толковый! — Лебедев качнул головой. — А допрежь того, надо бы определить, кто тут, на Москве, чего по этой части может! И ДеПо нам тронуть не дадут, потому как — важнейший транспорт!

— Согласен, — потер переносицу доктор. — А что тогда?

Механик хитровато прищурился:

— А на чем у нас люди ездят? Извозчики — да… и?

— Автомобили! Таксомотор!

— Вот! Авто нынче много… их всех где-то ремонтировать надо! — выпалил Федор Кузьмич. — Спору нет, «Рено» — машина хорошая. Однако же, ведь и ей ремонт дай! В таксомоторах-то они сколько бегают?

* * *

Высказанная старым механиком идея выглядела отлично. Как и все, что на бумаге или в уме. А потом ведь могут появиться и овраги…

Все авторемонтные мастерские Петров решил проверить лично, сам. Тем более, что не так уж и много их пока что было.

Нужные адреса Иван Павлович установил довольно быстро, через старого своего знакомца, владельца конторы «Новый таксомотор» Отто Францевича Розенфельда, обрусевшего немца. Просто взял и позвонил — телефонный аппарат в конторе имелся.

— Иван Павлович? Как же, как же, помню! Как сами, как дела? А мне тут намедни Николай Александрович Романов телефонировал, бывший царь… У него такой же таксопарк в Евпатории. Так хочет еще прикупить «Ситроены»… Еле отговорил. Все-таки — новая марка. Лучше уж проверенные — «Рено» или даже «Форд»… Что-что? Ремонтные конторы? Ну, конечно знаю! Одна — на Пречистенке…

Вытащив блокнот, доктор добросовестно записал адреса.

— И вот что я вам скажу, уважаемый Иван Павлович, — уже прощаясь, доверительно произнес в трубку Отто Францевич. — Лучше, чем «Товарищество на паях автомобильного московского общества» вы ничего не найдете! У них там не просто ремонтные мастерские — целый завод! Все могут, все сделают. Раньше, при царе еще, итальянские грузовики собирались выпускать, ФИАТ- пятнадцать. Да что-то вот пока так и не собрались… Так я вам их очень рекомендую, ага!

* * *

Домой доктор вернулся на пролетке — с бензином для казенных машин пока что было не ахти, и верная «Минерва» стояла на вынужденном приколе в Совнаркомовском гараже.

В воздухе уже фиолетился вечер. Шел мелкий снег, было не очень холодно и как-то совсем по-рождественскому уютно, хотя, до Рождества еще оставалось недели три.

Парадное было заперто, видимо, дворником, и Иван Палыч прошел под арку во двор. Стряхнул с воротника снег, поднял голову, глянув на знакомые окна…

Что-то вдруг показалось ему странным — что? Вроде бы, все, как всегда… Электричество в столице все-таки было, и в окнах тускло светились электролампочки…

Не во всех окнах… Почему-то — только на кухне!

Что же они все на кухне-то собрались? Ну, Анна Львовна, верно, прилегла отдохнуть — ей свет не нужен. А вот Софья Витольдовна или тот же Березкин всегда общими сборищами брезговали! Что же они, без света сидят? Ладно, поглядим…

Отворив дверь, доктор повесил пальто…

И вздрогнул, услыхав донесшийся с кухни выстрел!