Совещание закончилось ближе к десяти. Из зала выходили усталые, раздражённые, переговаривались вполголоса, курили на ходу. Иван Павлович шёл последним, опустив голову, сжимая в руке портфель с заметками, которые хотелось швырнуть куда подальше. Да, конечно же поспешил, не нужно было лезть в это совещание, тем более без поддержки Семашко. Вот его и «съели».

«Вот гуси какие важные! И никто толком слушать не стал, сразу же клевать принялись! Эх, разогнать бы вас, индюков важных…»

Иван Павлович уже взялся за перила, собираясь спускаться, когда из-за угла вынырнула секретарша, та самая, что сидела у Семашко.

— Иван Павлович! — окликнула она. — Иван Павлович, постойте!

Он обернулся.

— Вас ищут. Звонили уже три раза. Говорят, срочно.

— Кто? — спросил Петров, чувствуя, как внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия.

— Главный врач больницы, кажется. Не расслышала фамилию. Велели, чтобы вы немедленно связались.

Она указала на дверь комнаты телефонисток — маленькую, заставленную аппаратами, с красным флагом на стене.

Петров вошёл. Телефонистка — молоденькая девушка в наушниках — уже ждала, протягивая трубку.

— Соединяю, — сказала она.

В трубке раздались гудки, потом щелчки, потом знакомый, хрипловатый голос главного врача городской больницы Николая Рудольфовича.

— Иван Павлович! Слава богу. Срочно нужны вы.

— Что случилось? — спросил Петров.

— Тут такое дело… Час назад привезли тяжелораненого. Железнодорожная катастрофа. Сдавило грудную клетку, разрыв селезёнки, внутреннее кровотечение. Наши хирурги не справятся — слишком сложный случай. А вы… я помню, как вы оперировали. Мы вас ищем. Только вы сможете…

— Везите в операционную, — сказал Петров, не раздумывая. — Я буду через полчаса.

— Спасибо, — главный врач помолчал, потом добавил тише: — Только поторопитесь, Иван Павлович. Пульс слабый, давление падает. Ждать долго не сможет.

Петров положил трубку, повернулся к телефонистке.

— Соедините меня с извозчиком.

Через пять минут он уже сидел в пролётке, трясясь по замёрзшим мостовым, кутаясь в воротник пальто. Пока ехал, предвкушал — вот зайдет в операционную, возьмет инструменты… Иван Павлович вдруг поймал себя на мысли, что настроение его поднялось. Вот его дело, настоящее. А не это… Он с отвращением посмотрел на папку со своими заметками. Грибы какие-то, целлюлоза, крахмал… Тьфу!

Санитары уже приготовили операционную, на столах лежали инструменты, горели керосиновые лампы — пять штук, как на фронте.

— Иван Павлович! — главный врач встретил его у входа. Коротко пожал руку. — Раздевайтесь, мойтесь. Всё готово.

— Что с пациентом? — спросил Петров, уже снимая пальто и пиджак.

— Кровотечение не останавливается. Мы ввели камфору, кофеин — не помогает.

— Рентген?

— Нет. Ждём вас.

Иван Павлович быстро вымыл руки, натянул перчатки — старые, много раз стиранные, но ещё крепкие.

Операционная городской больницы была похожа на боевой лагерь — тесная, заставленная столами и шкафами, с выцветшими плакатами на стенах и запахом карболки, который въелся намертво. Керосиновые лампы — пять штук, кто-то принёс ещё две — горели в полную силу, но света всё равно было мало, и хирургам приходилось работать почти вслепую, полагаясь на пальцы и опыт.

Иван Павлович, как подрагивают пальцы. Кураж! Самый настоящий кураж, аж адреналин взыграл! Вошёл. Главный врач — старый земец с седой щетиной — кивнул на стол.

— Вот он. Железнодорожник. Сдавило вагоном.

Пациент лежал на спине, бледный до синевы, с закрытыми глазами. Грудная клетка неестественно впала справа, живот вздут. Рот приоткрыт, дыхание поверхностное, частое. Сестра уже ввела камфору, но пульс оставался слабым, нитевидным.

— Давление? — спросил Петров, надевая маску.

— Семьдесят на сорок, — ответил кто-то из угла. — Падает.

Иван Павлович едва слышно выругался. Он бы уже мог дать прогноз этой операции, но не стал думал о плохом. Кто знает, порой и чудо случается. Может быть сейчас именно такое время?

— Вливайте физраствор. И приготовьте переливание.

— Крови нет, — сказала сестра. — Запасы кончились вчера.

Иван Павлович вновь выругался.

— Тогда камфору. И грелки к ногам. Всё, что есть.

Он взял скальпель.

— Начинаем. Николай Рудольфович, вы ассистируете.

— Я здесь, — отозвались из-за спины.

Петров провёл пальцами по животу пациента — мышцы напряжены словно ремни, живот твёрдый, как доска. Кровь внутри — много крови. Селезёнка разорвана, тут Николай Рудольфович не соврал.

— Срединный разрез, — сказал он, не оборачиваясь. — От мечевидного отростка до лобка.

— Это ж большой, — заметил кто-то из санитаров.

— Большое кровотечение требует большого доступа, — жёстко ответил Иван Павлович. Хотел сказать кое-что другое, да сдержался.

Скальпель вошёл в кожу. Кровь выступила сразу — не фонтан, но и не капиллярная. Николай Рудольфович вовремя подал салфетку, потом зажим, потом крючки. Петров работал быстро, но без суеты — каждое движение выверено, каждый разрез точен.

— Рассекаю фасцию, — пробормотал он, уходя в глубину. — Мышцы развожу.

— Хорошо-хорошо… — совсем тихо произнес Николай Рудольфович.

«Ничего хорошего», — хмуро подумал Иван Павлович, но вслух спросил:

— Давление?

— Всё так же.

— Камфору.

— Ввели.

Он добрался до брюшины. Сделал надрез, и из раны хлынула тёмная, почти чёрная кровь — старая, свёрнутая, перемешанная со сгустками.

— Николай Рудольфович, отсасывайте. Быстрее.

Николай Рудольфович наклонился с резиновой грушей, выкачивая кровь. Петров ввёл руку в рану, нащупал селезёнку — она была разорвана пополам, из нижнего полюса торчал осколок ребра. Черт, плохи дела. Совсем плохи.

— Вижу, — сказал он. — Селезёнку удаляем. Ножницы.

Он пережал сосуды зажимами, отсёк брыжейку, вывел селезёнку в рану. Потом — коротким, точным движением — отрезал её у ворот. Николай Рудольфович вовремя подал тазик.

— Игла. Шовный материал. Зашиваю ложе.

Он работал молча, Николай Рудольфович подавал инструменты, сестра вытирала пот со лба. В операционной было тихо, только слышно было, как скрипят перчатки, да где-то за стеной кашлял больной.

— Кровотечение остановлено, — сказал Петров через полчаса. — Промываю брюшную полость.

— Давление? — спросил он снова.

— Девяносто на шестьдесят.

— Лучше.

Он осмотрел рану — чисто, кровь не сочится. Зашил послойно — сначала брюшину, потом мышцы, потом кожу. Шил старательно, так, как на третьем курсе при экзамене не шил. Эта сосредоточенность на швах — стежок за стежком, — давали ему успокоиться после нервного совещания.

— Готово, — сказал Иван Павлович, откладывая иглодержатель. — В палату. И наблюдать круглосуточно. Если поднимется температура — антибиотики. Нет — жаропонижающее.

Он снял перчатки, вымыл руки, вышел в коридор. Прислонился к стене, закрыл глаза.

— Спасли, — сказал главный врач, подходя. — Спасибо, Иван Павлович.

— Благодарить еще рано, — ответил он. — Первые два дня самые критические, сами знаете.

— Знаю, — кивнул Николай Рудольфович. — Но как вы все сделали — хоть в учебник записывай! Я думаю, все у него будет хорошо. А уж мы проследим.

Иван Павлович постоял ещё минуту, потом посмотрел на часы — половина первого ночи. Жена, наверное, уже не спит, волнуется. Надо возвращаться.

Николай Рудольфович, поняв все без слов, спросил:

— Вас подбросить до дома? У нас машина служебная есть…

— Если не затруднит, — чуть смущённо ответил Иван Павлович — использовать служебную машину в личных целях было неловко.

* * *

Проснулся Иван Павлович на следующее утро поздно. Открыл глаза, прислушался. За окном позванивали трамваи на рельсах, где-то внизу хлопала дверь подъезда. Какой-то старик, кажется, дворник, громко выругался, поминая чью-то матушку. Иван Павлович слушал эти звуки, а сам лежал на спине, укрытый одеялом, и чувствовал, как всё тело наливается свинцовой тяжестью. Голова гудела, горло саднило, каждое движение давалось с трудом.

Он попытался сесть — и тут же откинулся обратно на подушку. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги.

— Иван Павлович? — Анна Львовна уже не спала, стояла у кровати в тёплом халате, накинутом на ночную рубашку. Она посмотрела на него строго, приложила ладонь ко лбу. — Господи, да у тебя жар!

— Нормально, — прохрипел Петров, и от собственного голоса поморщился. Голос был чужим — сиплым, низким, будто не его. — Просто горло…

— Просто горло? — она наклонилась, достала из тумбочки градусник, сунула ему под мышку. — Лежи. И не спорь.

Он и не спорил. Сил не было. Иван Павлович посмотрел на потолок, где утром играли солнечные зайчики, и подумал о том, что сегодня он должен бы пойти в наркомат. Надобно поговорить с кем-то ещё, убедить, доказать. А вместо этого лежит, как бревно, и даже встать не может.

— Тридцать семь и восемь, — объявила Анна Львовна, вынимая градусник. — Это утром. К вечеру будет больше.

— Не будет, — сказал Петров, но сам не поверил.

— Будет, — отрезала жена. — Я тебя знаю. Ты вчера выскочил из театра разгорячённый, потом на этом совещании… в пальто, в мороз — и без шапки! Я видела, ты без шапки пошёл.

— Шапка была, — соврал он, но Анна Львовна только рукой махнула.

— Была — не была. А теперь лежи. Я малинового чая заварю, горчичники поставлю.

— Не надо горчичников, — простонал Петров.

— Надо, — сказала жена твёрдо. — И не спорь. Еще и в больницу потом, в пальто? Шарф почему не надел? И носки теплые? Время то уже какое — зима полноценная!

— Да я…

— Ладно уж, — махнула рукой Анна Львовна. — Поздно уже оправдываться, лечиться будем.

Она ушла на кухню. Иван Павлович закрыл глаза. В голове шумело, горло болело так, что глотать было больно. Он подумал о том, что в больнице лежит железнодорожник, которого он оперировал. Сейчас надо бы проверить, как он там, не началось ли заражение, не поднялась ли температура. А он лежит, и ничего не может сделать.

— Лучше бы я не ходил на это совещание, — прошептал он.

Анна Львовна вернулась с кружкой горячего чая, с мёдом и малиной. Поставила на тумбочку, помогла ему приподняться, подложила под спину подушку.

— Пей, — сказала она. — И не разговаривай.

Он выпил все маленькими глотками, морщась от боли в горле.

— Лучше?

— Лучше, — кивнул он.

— Иван Павлович, — спросила она негромко, — что вчера на совещании? Ты пришёл расстроенный.

— Ничего, — ответил он. — Высмеяли меня.

— За что?

— За то, что предложил кормить людей камышом.

Анна Львовна помолчала, потом вздохнула.

— А ты правда думаешь, что камышом можно?

— Да не камышом!

— Ну не серчай!

— Да я не серчаю, — немного успокоившись, ответил Иван Павлович. — Я же ведь… Там в другом хитрость. Там сложная технология добычи, но ведь результат, понимаешь? — результат будет! И затраты копеечные. А они… — он махнул рукой. — Слушать даже не стали.

— Слушать сейчас не стали, так потом выслушают, — она поставила кружку на стол. — У нас всегда так, разве не знаешь? Сначала высмеют, потом примут за своё.

Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой и болезненной.

— Ты права, наверное.

— Я всегда права, — она улыбнулась, погладила его по голове. — А теперь спи. Никакой работы сегодня не будет. Будешь лежать и лечиться.

— Так ведь…

— Я письмо напишу Семашко.

— Нету его, в командировке он.

— Тем более! Лежи.

Он хотел возразить, но сил не было. Закрыл глаза и провалился в тяжёлый, липкий сон, в котором всё те же лица — чиновники, учёные, военные — задавали всё те же вопросы, и он не мог на них ответить.

* * *

Ему снилась Волга. Та самая, что он видел с парохода, когда возвращался со Спасск-на-Волге, но река была не осенней, а летней. Жаркая, прогретая вода, по берегу стелется камыш выше человеческого роста. Мошкара слепит, влажно, душно.

Иван Павлович стоял на берегу и смотрел, как в воде копошатся люди. Присмотрелся — а это все те же заседатели, что были на совещании. Вон Соловьев кряхтит, тянет из тины корни — тяжёлые, склизкие, опутанные водорослями. Вон сухонький старичок, представитель ВСНХ, пытается вытянуть стебель, руки старика скользят, корни рвутся, старик ругается и чертыхается.

— Тяни! — кричит кто-то с берега. — Тяни, не рви!

Но корни не поддаются. Они уходят глубоко в ил, цепляются за камни, опутывают коряги. Люди выбиваются из сил, а добыча мизерная — несколько коряжек на десяток рук.

Иван Павлович хотел помочь, но ноги прилипли к земле. Он стоял и смотрел, как в воде, рядом с мужиками, появляются странные существа — рыбы-не рыбы, какие-то чуды-юды, с огромными костистыми антеннами, торчащими из воды.

Старичок, тот самый представитель ВСНХ, устав от бесполезного труда, схватил вдруг одну такую антенну, оторвал ее и давай ковырять ей корень. Получилось, вытащил.

— Вот так! — радостно крикнул он остальным. — Как граблями их! Подцепляй и тащи!

Все принялись ловить рыб, ломать у них антенны. Из них делать грабли. Потом ими начали тащить с берега камыш, как бурлаки — впрягшись в верёвки, налегая грудью, надсаживаясь. Корни с чавканьем выползали из воды — огромные, тяжёлые, путаные. Их начали грузить на телеги, везти к заводам.

— Трактор! — крикнул кто-то.

Иван Павлович увидел, как по берегу едет трактор — старый, колёсный, с дымящей трубой. Он тащил грабли, а за ним, на верёвках, шли люди — направляли, помогали, подталкивали. Корни выползали из воды быстрее, их грузили, везли, складывали в горы.

— Автомобиль, — поправил его кто-то сбоку.

Петров обернулся. Рядом стоял Семашко — молодой, в белом халате, с трубкой в зубах.

— Автомобиль, — повторил он. — Грузовик. Сцепка. И люди. Люди нужны.

— Откуда люди? — спросил Иван Павлович.

— А вот откуда, — Семашко махнул рукой.

Петров посмотрел туда и увидел людей — тысячи людей. Они шли по берегу, цеплялись за верёвки, тащили грабли. Они были худыми, измождёнными, но они шли. Потому что знали: если не они, то никто. И если не сейчас, то никогда.

— Эх, — вздохнул Семашко. — Простого решения нет. И не будет.

Он повернулся и ушёл в туман. А Иван Павлович остался стоять на берегу, глядя, как люди и машины вытаскивают из воды корни. И вдруг он понял.

Грабли. Длинные грабли. И сила. Механическая сила. Трактор, автомобиль, лошадь — но лучше машина. Потому что руками — не натаскаешь. Руками — только себя извести.

Он открыл глаза.

В комнате было темно. За окном — вечер, наверное, или уже ночь. Анна Львовна еще не вернулась с работы. Где-то на кухне капала вода, и слышно было, как за стеной ходит сосед.

«Надо записать, — подумал Иван Павлович, скидывая мокрое от пота одеяло. — Надо записать, пока не забыл. Придумать что-то вроде металлических грабель или крючков, которыми поддевать корни и тащить. Все же ведь просто!»

Он осторожно освободил руку, приподнялся на локте. Голова закружилась, горло заныло, но он перетерпел. Опустил ноги на пол, посидел минуту, привыкая к слабости. Потом встал и, держась за стену, пошёл к столу.

Папки на месте не было.

Он пошарил рукой — пусто. Зажёг спичку — на столе лежали только старые газеты, пустой стакан, забытая вилка. Папки не было.

Он зажёг керосиновую лампу — тускло, но видно. Обыскал стол, потом стул, потом подоконник. Нигде.

Обыскал комнату — под кроватью, в шкафу, в тумбочке. Папка исчезла.

— Да как же это…

Иван Павлович сел на край кровати, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мысли путались — сон, грабли, корни, папка. Кто мог взять? Зачем? Когда?

«Может, Анна куда прибрала?» — подумал Иван Павлович, но вдруг с ужасом сообразил — вернулся он домой вовсе без папки, с голыми руками. Все его наработки, мысли и чертежи — все сгинуло в небытие…