Дзагоев собрал нас в землянке за полночь, когда бугор с разбитой церковью на окраине уже вторые сутки сидел занозой в коллективной жопе полка. Немец взял его днём, малой кровью, и с тех пор оттуда, с полуобрушенной колокольни, корректировал арту так, что по нашему сектору нельзя было пройти в рост. Хуже того — бугор нависал над левым флангом полка, и пока он был у немца, весь фланг висел на волоске.

— В лоб не пойдём, — майор ткнул карандашом в схему. — В лоб положим роту и не возьмём: склон голый, сверху пулемёты, подходы пристреляны. Штаб дал добро на любые хитрости, но бугор надо вернуть до рассвета. Штурмгруппа — твоя, капитан. Я держу связь со штабом и резерв на подхвате.

Я нагнулся над схемой. Днём наши наблюдатели насмотрели на бугре немного: пулемёт в проломе паперти, второй — выше, у колокольни, наблюдателя на самом верху, который управлял огнём. Подходы с трёх сторон открытые, простреливаемые. С четвёртой, с тыла — обрыв и обрушенная стена церкви, откуда немец нас не ждал, потому что нормальный человек оттуда не полезет.

— Полезем оттуда, где не ждут, — я постучал ногтем по обрыву. — Сколько людей брать?

— Сколько нужно, столько и бери. Только помни — к свету на бугре должны сидеть мы, а не они.

Состав почти классический. Аман хорошо видит в потемках. Гацоева с Гурьевым на случай тихого снятия часовых. Цепкого альпиниста Чижа — на отвес, куда неподготовленный человек не залезет. Калюжный за мной в любую задницу лезет по умолчанию, потому что побратим. Хасанова с оптикой посажу подальше — к рассвету пригодится. Цораев с расчётом и матчастью пойдет следом, потому что позиция на бугре отличная. Дальше — дед Пантелей, потому что сильно просился, а я знаю — обузой старик не будет. Еще — отделение Кольки и десяток сборной солянки из «стариков».

Перед выходом я собрал всех, у кого горела хоть искра нетерпения, и остудил:

— Слушать сюда. В темноте своего от чужого не отличишь, пока не поздно. На левый рукав белые повязки надеваем, у всех проверю лично. Пароль — «Терек», отзыв — «Дон». Реагировать быстро, мать вашу, потому что тупить и переспрашивать в нашей ситуации нельзя. Всё, что брякает, — примотать, снять, оставить. Идём парами, пара друг друга не теряет. Кто отобьётся — сам виноват, искать не будем.

— А если немец повязку нацепит? — подал голос кто-то из молодых.

— Тогда спросишь у него пароль, — хмыкнул Гурьев, не поднимая головы от ножа. — Он тебе на чистом русском и ответит.

Молодые нервно похмыкали. Колька рядом строил своё отделение — тех самых салажат из пополнения, с которыми возился вторую неделю — и повторял им вполголоса всё то, что я вбивал группе: держаться пар, не отрываться, повязку не терять. Самому мелкому, белобрысому Сеньке, у которого винтовка была чуть не выше его самого, он поправил ремень и хлопнул по загривку:

— За мной держись и делай как я. Понял? Не геройствуй, просто рядом будь.

Преемственность. И гоняет своих всерьез — не только сейчас, а так сказать глобально.

— Понял, дядь Коль, — серьёзно кивнул тот, и мужики вокруг заулыбались этому «дядь Коль».

Вышли в глухой час, когда ночь самая чёрная. Аман тёк впереди, и мы за ним — по руслу пересохшего ручья, по мёртвым зонам, которые он читал, как по писаному. Мороз стоял такой, что дыхание оседало инеем на воротнике, и снег под ногами, казалось, скрипел так, что было слышно и в Берлине. Ерунда — я даже сердце свое громче слышу, чем этот снег, а про дыхание штурмовой группы и тем более стук далекого чужого пулемета и говорить нечего.

Разок над бугром с шипением взмыла осветительная ракета, и мы попадали в снег, вжались, замерли. Белый мертвенный свет пополз по нам, по камням, по вытянутым дрожащим теням, и я лежал, не дыша, вжимаясь щекой в наст, пока он не догорел. Погасла — и темнота ударила по глазам плотнее прежнего. Аман выждал, поднял руку, и мы двинулись дальше.

У самого подножия он снова замер, показал два пальца и чуть вправо. Немецкая пара шла нам наперерез — смена или обход — и мы вжались за камни, пропуская её мимо. Двое прошли шагах в десяти, переговариваясь вполголоса, зевая, не чуя нас — один поскрипывал сапогами, другой шмыгал носом. Прошли. Мы выдохнули и поползли дальше.

Боевое охранение немец выставил у подножия, в старой воронке. Двое. Гацоев с Гурьевым ушли в темноту настолько беззвучно, насколько позволял снег, и через минуту вынырнули обратно, протирая лезвия снегом. Воронка молчала, мы пошли дальше.

У самого бугра я разделил группу. Основная часть — в лоб на склон, тихо, ползком, до последнего. Цораев с трубами — за ней, а Чиж с концом верёвки и двумя бойцами — в обход, к тому месту, где обрушенная стена уходила вверх почти отвесно.

Чиж полез. Снизу я его почти не видел — только слышал, как осыпается из-под рук мелкий камень, да чуял, что он там, наверху, крадётся по краю колокольни, где темнела фигура наблюдателя. Немец смотрел в другую сторону, на наши тылы, ждал рассвета, чтоб снова поливать нас хорошо скорректированным огнём. Он так и не обернулся. Тень наверху качнулась, слилась с ним на миг, и наблюдатель беззвучно осел набок. Чуть погодя сверху свесился конец верёвки.

Мы полезли и, когда первые уже перевалились через пролом, внизу, в блиндажах, еще спал ничего не подозревающий враг. Наполнив легкие морозным воздухом, я жестами показал мужикам готовиться, на секунду зажмурился, настраиваясь, и швырнул в черный зев ближайшего блиндажа гранату. Грохнуло, и почти сразу грохнуло у соседей — группа ударила разом.

Из блиндажей полезли полуодетые, ошалелые спросонья немцы, и мы били их в упор, ножами и очередями, по вспышкам, в тесноте руин. Гацоев работал молча и страшно, возникая из темноты за спинами. Гурьев свалил одного, полоснул второго и уже тащил из подвала третьего за шиворот. Аман коротко бил с колена, экономно, по одному патрону.

Немец опомнился быстро, огрызнулся, темнота вскипела встречным огнём, и бой рассыпался на десяток слепых схваток — кто где, свой-чужой на слух, и надеяться на то, что неплохо видимые белые полоски на рукавах защитят от дружеского огня, стало некогда. Первый раз опробовать сигнал лично удалось совсем скоро, когда я налетел на кого-то в проломе грудь в грудь.

— Терек! — рявкнул я, вскинув ствол.

— Дон! — выдохнул тот, и мы оба не выстрелили.

В дальнем углу немец заперся в подвале церкви и бил из двери длинными, не давая подойти. Я подобрался сбоку, по стенке, выдернул чеку, отсчитал два и закатил гранату вниз по ступеням. Ухнуло, из проёма пыхнуло пылью и толовой гарью, и тех, кто там ещё стонал, добили без меня.

А наверху, на колокольне, вдруг ожил и загрохотал пулемёт — немец с соседней позиции, из-за оврага, ударил по бугру наугад, длинными, накрест. Трассеры захлестали по пролому, по стене, по тому самому краю, где Чиж только что показывал нашим путь. Я поймал его взглядом на миг в этом рваном свете — маленького, вёрткого, у обреза стены — а в следующий миг очередь прошла по колокольне, и Чиж сорвался вниз, в темноту, без крика. Просто был — и нет.

Искать было некогда. Мы дожали блиндажи, вычистили руины, добили тех, кто ещё огрызался, и к тому часу, когда бугор затих, он был наш. Немцев положили всех; кто пытался уйти вниз по склону, того сняли на бегу. Я вытер рукавом лицо, огляделся в темноте на битый камень и на своих, приткнувшихся по щелям, и понял, что взять — взяли. Оставалось удержать.

Немец не смирился — бугор ему очень нравился, и он хотел отобрать его обратно до света, пока темнота работала на него так же, как только что сработала на нас, и полез отбивать — снизу, из оврага, накатом.

Первый накат мы встретили гранатами и огнём в упор, по звуку, по мелькнувшим на склоне теням. Цораев уже затащил наверх свои трубы и клал мины по подходам — без пристрелки, почти вслепую, но на удивление результативно: накат захлебнулся в разрывах у подножия и наших очередях.

Второй пошёл злее, с двух сторон разом, и в темноте почти продавил. Немец влез в руины с фланга, где держали опытные, вышиб их из крайнего пролома и закрепился в нём — а пролом этот держал весь бугор, из него простреливалась вся оборона насквозь. Отдать его значило отдать всё.

— За мной, кто есть! — я собрал тех, что были рядом, и мы пошли выбивать немцев второй раз за час.

Слепая свалка в тесноте камня — приклады, штыки, хрип, чужое дыхание в лицо. Я разрядил остаток диска в мелькнувшую тень, дальше бил прикладом, а когда приклад увяз — подхватил с земли чужой штык-нож, потому что перезаряжать было некогда. Кто-то навалился сзади, в темноте — я успел рявкнуть пропуск, услышал в ответ «Дон», и не пырнул своего в последний миг. Гурьев работал рядом молча и страшно, Гацоев зашёл немцу за спину из темени, и мы вырвали пролом обратно, заплатив за это еще троими.

Воспользовавшись паузой, я перевёл дух, вжавшись мокрой спиной в холодный камень. Сердце колотилось где-то у самого горла. Гранаты кончались — я слышал, как все реже гремят разрывы, и всё чаще идёт в ход железо накоротке — штык, приклад, сапёрная лопатка. Пантелей оказался у пролома рядом со мной и бил из трофейного карабина, ловя чужие вспышки, приговаривая под нос что-то стариковское, будто не в бою был, а дрова во дворе колол. Рядом с таким дедом и самому дышалось ровнее, а расслышанное «У, немчура, под Танненбергом мало вас положил, так теперь доберу!» вызвало неуместную улыбку — гештальт дед закрывает.

Пока была передышка, я прошёл по линии — поглядеть, где тонко. Колька держал свой край, самый тяжёлый, тот, откуда немец лез настырнее всего. Я слышал его сквозь звон в ушах — севший, злой, но упрямый голос: «Не части! Подпускай! По вспышке бей, по вспышке!». Их там оставалось меньше, чем в начале ночи — я отметил это краем сознания, мельком, и побежал дальше, туда, где снова закипало, не успев ни пересчитать их, ни понять, скольких уже нет — край держится, а с остальным разберемся потом.

Уже перед рассветом, немец полез ещё раз — устало, но упрямо, зная, что времени у него в обрез. Гранат не было вовсе. Мы встретили его тем, что осталось: последними патронами, штыками, камнями, голыми руками. Пантелей свалил полезшего прикладом, крякнул, выругался на больные локти, перезарядил. Кто-то из молодых заорал дурным, срывающимся голосом и всадил штык в немца, переваливавшегося через камни. Отбились и на этот раз — на зубах, на злости, на том, что отступать было некуда.

К рассвету, когда небо на востоке из чёрного стало сизым и тени обрели края, стало понятно — как минимум сегодня немцы нас отсюда не выбьют. Хасанов, выждавший свой час, лёг с винтовкой Журавлёва и заработал ровно, редко: он снимал тех, кто высовывался командовать, гасил их одного за другим, мы помогали, растягивая остатки патронов, и это сильно подкосило энтузиазм нацистов — они откатились в овраг, оставив своих на склоне, и больше не пытались.

Подошла смена — стрелковая рота полка — закрепились, поволокли наверх пулемёты, растащили по щелям запас патронов. Я стоял на изуродованном пулями и осколками камне у колокольни, чёрный, оглохший, усталый, и смотрел, как встаёт над Кавказом мутное зимнее солнце. Взяли и удержали. Немцу выбили ещё зуб, левый фланг полка больше не висел на волоске. Радости не было — только знакомая свинцовая тяжесть, что приходит, когда отпускает.

Дзагоев поднялся на бугор с первой сменой, оглядел руины, битый камень, немцев на склоне, наших по щелям. Постоял, кивнул сам себе.

— Взяли, — произнёс он негромко. — И удержали. Гуров будет доволен, фланг ему развязали, — он глянул на меня. — Потери?

— Считаем ещё, товарищ майор, — отозвался я, и по тому, как он поджал губы, понял: он и без счёта видит, что дорого.

Чижа нашли под колокольней, в снегу. Хороший был альпинист, до последнего лез туда, куда другой бы не сунулся. Нашли и других. Отделение Кольки полегло целиком. Все его салажата, за которых ему впервые в жизни пришлось отвечать, остались на этом бугре. Их выносили одного за другим и клали в ряд у паперти. Белобрысого Сеньку, которому Колька передал мое давнее «за мной держись», принесли последним.

Колька стоял в стороне, у стены, и молчал. Не плакал, не ругался — смотрел, как их укладывают, и по лицу его, серому, застывшему, я читал всё, чего он не говорил. Он считал, что это он их положил. Что если бы командовал получше, если бы был не вчерашним ефрейтором с кривыми лычками, а настоящим, умелым командиром — они были бы живы.

Я подошёл, встал рядом.

— Понимаю, Коль, — положил пацану руку на плечо. — Помнишь, сколько нас было там, в Севастополе? Самый опасный край держали, и — удержали.

Колька сбросил мою руку с плеча и огрызнулся:

— Сам знаю.

Голос был чужой — ровный, взрослый, без единой мальчишеской нотки.