Рассвет отпраздновали минометными разрывами на лице крепости. Цораев ударил по бойницам. Мины ложились рядом с амбразурами, выбивая каменную крошку и дым, и крепость на минуту ослепла: высунуться под таким огнём значило поймать мину лицом. Журавлёв сверху добавлял своё — едва в амбразуре мелькала каска, он снимал её раньше, чем пулемётчик успевал припасть к прицелу. Немец ответил так, как мы и рассчитывали: решил, что снизу опять лезут по тропе, и развернул стволы вниз, на подход, откуда ждал нового штурма.

Ну а мы спокойно добрались до расщелины. Она шла круто вверх, местами сужаясь так, что приходилось снимать оружие и вещмешки. Гацоев лез первым, находил опоры там, где их как будто и не было, и тянул за собой верёвку. Мы шли следом, гуськом, в темноте, и каждый слышал только собственное дыхание да сыплющуюся из-под чужих сапог крошку.

Новичкам было хуже всех. Сёмушкин лез, закусив губу, и я слышал, как он умножает и вычитает шепотом, чтоб не думать о пропасти под ногами. Гладков сорвал запотевшие очки вслед за Львом — все равно в такой темени от глаз нет толку. Пшённый пыхтел, но помалкивал — весь его гонор остался внизу, на утренней тропе, вместе со штрафниками. Аман шёл между ними, придерживал, подсказывал, куда ставить ногу, и они держались — за камень, за верёвку, за него.

На самом узком месте Гладков сорвался — нога соскользнула с обмёрзлого выступа, и он повис на руках над чёрным провалом, царапая камень, не находя опоры. Аман успел: поймал за шиворот, вдавил в стену и держал, пока тот не нащупал ногами уступ. Минометы затихли, но единичные выстрелы остались — с обеих сторон, просто для острастки.

С первыми лучами солнца расщелина как-то неожиданно закончилась, и перед нами открылась грубо выровненная площадка. Слева, в паре десятков метров — пара заложенных камнем проходом внутрь, справа — почти отвесная пропасть, спереди в небо уходит гора.

У местных гор вообще есть вершины?

Мы расселись на площадке отдыхать, а Льву пришлось работать. Ощупав кладку, он вяло улыбнулся:

— Ладно, лет через десять все равно бы осыпалось, а гора… Горе — царапина, — и взялся за дело.

— Объявляю конкурс, — заявил я. — На знание теории штурмовых действий.

Свои натренированы насколько возможно, новые свои — хуже, но кое-что усвоить успели.

— Победитель получит право первым выбрать трофеи из этой пещеры Алибабы, — кивнул я на кладку.

Народу понравилось, и после первых хоровых ответов получилось привить дисциплину — начали поднимать руки. К моменту, когда Лев закончил, закончили и мы — победил Гнатюк.

— Душу продал, — прищурился на него Гурьев.

— Да ладно, че ты, — отмахнулся довольный победитель. — За мной доберешь — я ж маленько.

Грохнули, спрятались в расщелине, и грохнула уже гора. С опаской косясь в небо, мы переждали пару секунд, и Дзагоев заорал:

— Ура-а-а!!!

— Ура-а-а!!! — подхватил я и по памяти, с закрытыми глазами, вбежал в курящийся каменной пылью, проем.

Открыв глаза, провел ППШ. Узкий коридор, слева — тупик, справа, как обещала память шестилетнего Дзагоева — галерея вдоль наружной стены, кельи по внутреннюю руку. Включив фонарь, я посветил — проход уходил вниз, лестницами к среднему ярусу. Пригнувшись, мы побежали вперед, а я бросил первую гранату — на лестницу, потому что гарнизон не может не среагировать даже под минометным огнем, который возобновился после взрыва на горе.

Почти одновременно с броском, справа, из кельи, выскочил немец, и Гацоев срезал его короткой очередью — я оглох раньше, чем взорвалась граната, и добавил свою очередь — за первым всегда приходит второй.

Я вёл галерею, Калюжный крыл кельи справа, Хасанов сел на колодец за спиной — держать низ, чтоб снизу не поднялись нам в затылок. Гацоев с тройкой ушёл параллельной галереей слева, отрезая. Проём — я мазнул по нему стволом: слева ниша, справа тьма. Граната ушла в тьму, ахнула — вошёл, пусто.

— Колодец вниз! — Я мотнул стволом. — Гнатюк, гранату — и следом!

Гнатюк бросил гранату в лестничный колодец. Рвануло почти не больно для звенящих ушей, и мы посыпались по ступеням в дым, на голоса.

Средний ярус встретил огнём. Из дыма, из галереи, ударил автомат — в упор, вслепую, но густо, и мы вжались в стены колодца, отступая. Пули били в камень, визжали рикошетом, крошка секла лицо. Немцев тут было много — жилой ярус, они посыпались из келий, ещё не поняв, что смерть пришла не с тропы, а сверху, из-за спины.

Я срезал автоматчика в горловине галереи — того, что нас прижал — и бросил последнюю гранату. Следом полетело еще три. Кто-то сунул мне в руку свою гранату, я взял, череда разрывов ударами поварешки по каске прокатилась по головам — и мы вывалились из колодца, разошлись по стенам. Дым, вспышки, тесно. Калюжный бил короткими справа, Гнатюк слева перекрывал проход, Колька протащил пулемёт на площадку колодца и залил галерею длинной, разом сбив троих, что перебегали. Пятеро, шестеро — я уже не считал.

Из боковой кельи, куда сунулся ротный — молодой, из последнего пополнения — ударили в упор, и он осел в проёме с беззвучным криком. Я швырнул туда гранату не глядя, добил, что шевелилось, и переступил через него.

Немцы опомнились и стали огрызаться толково — засели в кельях по обе стороны галереи, били накрест, не пускали дальше. Мы задавили их так же, накрест: я с Калюжным по одной руке, Гнатюк с двумя — по другой, граната-вход, граната-вход, перекатом. Один наш сунулся в проём раньше своей гранаты и остался в нём; я оттащил его за ногу с линии огня и пошёл дальше — галерея ещё била, и стоять над ним значило лечь рядом.

Немцы дрались отчаянно, как и положено зажатым в угол крысам.

— Влево не суйся! — услышал я Гацоева из дыма. — Из амбразуры простреливает!

Кричит не мне, а слух я сам через секунду опять выключил гранатой — в келью. Взрыв выбросил ногу, я увернулся и вошел следом. Двое, готовы, вернулся в галерею и прильнул к полу — всюду месиво рикошетов, камней, осколков гранат, дыма и фонарей. Грохнуло где-то справа, раздалась длинная ДПшная впереди, и я почувствовал гордость — Колька дополз до лестницы на третий этаж и, надеюсь, собрал первой, нежданной очередью хороший урожай. Секунды через три грохнуло там же, спереди, и я ускорился, одновременно чувствуя, как вокруг становится спокойнее — ярус зачищен, сквозь гул в голове и боль в ушах прорываются переклички бойцов.

Дым поднялся к высокому потолку, растянулся по галереям — не сразу, а спустя еще два взрыва спереди.

— Коль, уполз⁈ — крикнул я.

Ответный, наполненный адреналином, громкий и радостный вопль легко пробился сквозь контузию:

— ТА-А-АК!!!

Грохнуло снова — чуть дальше и ниже, ответная немцам.

— Перекличка!!! — объявил Дзагоев.

Зачистка жилого яруса стоила нам восемь человек — лежать в кельях и галереи остались Семушкин, Федин, Патов и другие. Нас осталось семнадцать, ленивый обмен гранатами — наши пробежались, набрали трофейных — с нижними немцами потенциально может длиться долго, но…

— Ergebt euch, ihr russischen Schweine! — заорал колодец.

…Но время работает не на нас — БК не вечен, много плохих и плохо перевязанных ран, поэтому я велел перезаряжаться и перераспределить гранаты в мою и моей группы пользу.

Лев тем временем вступил в беседу:

— Ergebt euch! Euch wird eine menschliche Behandlung garantiert!

— О шпарит! — гоготнул Гурьев. — Че там?

Перевести Льву не дал немецкий ответ:

— Menschliche Behandlung? Человеческий отношений⁈ От вы? Унтерменшен?

— Ты в подвале, а я сверху! — обрадовался я знанию врагом языка, набивая диск ППШ. — Жди, фриц!

— Я — майор Отто Рейнике! Я командовать…

Граната стукнула о ступени и грохнула внизу.

— Проклятый варвар! — обиженно ответил Отто.

Проем выплюнул пару ответных гранат, но мы уже давно залегли по проемам и неровными выступами галереи.

— Лева, скажи ему, что мы даже внутрь не полезем, — решил я работать на массы. — Из подвала не выпустим, склон простреливается.

Пока сапер переводил, я жестами расставлял людей, готовясь к самому хреновому способу врываться в помещение — по единственной, вдоль и поперек простреливаемой лестнице.

Когда Лев договорил, повила тишина. Секунд через десять снизу рявкнул пистолет, а следом полилась громкая ругань Отто на немецком. Лев со смешенными чувствами на лице переводил:

— Русским нельзя верить! Никто не выйдет! Никто не сдастся!

— Ну нацист, че с него взять, — не удивился я. — Давай, мужики, на нежданчике и раздрае! — я подкрался к лестнице и выдернул чеку.

Вторая рука — на рукоять.

— Три! — начал я отсчет. — Два, — замахнулся. — Три! — отправил далеко вниз гранату.

Следом — еще две. Фрицы заорали многоголосицей, которую перерезали разрывы. Мы ломанулись следом. Организм орал благим матом на тупого хозяина и будто сам сделал большой прыжок влево, продолженный перекатом и неприцельной стрельбой в сторону грохочущего из автоматов врага. Почувствовав, как к моему огню присоединились другие, швырнул гранату в сторону бойниц и тут же рванул вперед — немцы тоже умеют кидать гранаты. За спиной бахнуло, в спину толкнуло взрывной волной, над головой свистели осколки, пули и камень.

Лежать было нельзя — оценив обстановку, я поднялся на четвереньки и устремился вперед, обходя справа лежащего за мешками пулеметчика. Смещаясь, дал короткую в бок плохо засевшего за ящиком нациста, ласточкой сиганул за камень, переждал очередь, высунулся настолько, насколько мог и снял пытающегося сменить позицию нациста-пулеметчика. Вжавшись в камень, переждал шквальный огонь — испугались.

За моей спиной тоже загрохотало с удвоенной силой — мужики злы, чуют победу, и без сожалений тратят БК. С руганью и криками нацисты начали отступать, забиваясь в кельи. Стрельба по нам ослабла, я осмотрелся и на долю мгновения зажмурился на кучу тел под лестницей. Заставив себя не отвлекаться, я увидел, как Гнатюк, перебегая от укрытия к укрытию, пробирается к бойнице, на ходу разворачивая красный стяг.

— Стой! — закричал я.

Услышать было невозможно, но наши и я заработали на подавление с удвоенной силой. Из кельи рядом с бойницей, целясь в Гнатюка, выскочил нацист. Я выстрелил ему наперерез, но враг не дошел, споткнувшись и упав посреди шага.

Подставился под Журавлева с оптикой.

Наш победитель по жизни добежал до цели и свесился по пояс, размахивая стягом. Из кельи дальше по коридору вылетела граната.

— Гнатюк!!! — взревел Гурьев, и грянул взрыв, выбросив Гнатюка наружу.

— ТИХО!!! — сразу за гранатой рявкнул я. — Ша, мужики, — придавил взглядом Гурьева. — Ждем наших, я крыс добивать не подряжался.

Адреналин отпускает медленно, но осознание приходит быстро. Бойцы крутили головами и понимали, что нас осталось всего ничего, а противник, нацист, мать его, не сдается. Сейчас придут наши и пусть свою часть работы делают — мы навоевались.

— Гнатюк, сука! — вдруг всхлипнул Гурьев. — Как же ты так? Ты же везунчик!

Со стороны келий раздалось что-то издевательское на немецком, я ответил последней гранатой. Ко мне на полусогнутых подбежал Калюжный — уже с цигаркой в зубах, с уже скрученной для меня.

— Спасибо, Петь, — дрожащей от перегруза, черной от копоти и пороха рукой я взял, прикурил, затянулся, выдохнул. — Коль!

— А! — отозвался пацан с другого конца зала.

Пока я хитрожопо обходил с одного фланга, он обходил с другого — и хорошо обошел, в галерее, перед кельями с остатками немцев, куча трупов.

— Хорош! Ефрейтор будешь! — пообещал я.

— Спасибо, командир! — отозвался он. — Но за такое сразу капитана давать надо!

Грохнули. Немец обиженно попытался испортить нам настроение гранатой.

— Видал, Равиль? — спросил я после взрыва.

— Ну нацисты, че с них взять, — ответил Хасанов.

Грохнули. В этот раз немец гранату пожалел.

— Эх, а я бы добил, — мечтательно заявил Гацоев.

— Сиди, джигит, всех врагов и за жизнь не добьешь, — осадил его Дзагоев. — Прав капитан — мы своё сделали, — он повернулся влево и спросил Пшенного. — Ну че, салага, как тебе первый бой?

Дрожи в голосе Пшенного почти не было слышно:

— Специфически, товарищ майор.

Грохнули.

— Аман, а ты чего такое интересное куришь? — повернулся Калюжный к казаху.

— С дома, товарищ старший сержант, — отозвался тот. — Не угощу.

Грохнули.

— Лев Яковлевич, усыпите противника лекцией по Гегелю? — предложил я саперу.

— С удовольствием, — он откашлялся и хорошо поставленным голосом заговорил на немецком.

Чтобы не было тишины после такой короткой переклички.