Основной особенностью детской души является то, что личность ребенка находится в процессе формации и развития, тогда как у взрослого этот процесс представляет большую законченность. Это основное различие дает нам ключ к пониманию всех особенностей психической жизни ребенка. Вопрос о личности, о том, что составляет сущность нашего я, относится к числу неразрешенных еще проблем науки. Поэтому, употребляя такие слова, как «личность», «наше я» и т. п., мы должны оговориться, что понимаем их до некоторой степени условно. Мы не хотим связывать нашего рассуждения с темными метафизическими вопросами о сущности воли, о душе и т. п. Мы постараемся осветить вопросы, связанные с воспитанием, только теми данными психологии, которые представляются более или менее ясными и определенными.
В понятии личности надо различать две стороны: во-первых, ту силу, которой обусловливается развитие и организация личности, а во-вторых, тот материал, из которого она формуется и который наполняет ее содержанием. Мы ничего не знаем о сущности этой силы, так же точно, как ничего не знаем о сущности той силы, которая является причиной эволюции во вселенной. Хотя, изучая душевную жизнь человека, мы постоянно наталкиваемся на эту неизвестную нам силу, так как она является существенным элементом воли, действие которой проявляется не только в каждом акте действия, но и в каждом акте восприятия, тем не менее мы не должны отступать благодаря этому от изучения психологии. Мы должны только разграничить известное от неизвестного, ясное от неясного, определенное от неопределенного. Что касается того материала, из которого организуется наша психическая личность и который заполняет ее содержанием, то он является более определенным. Это, с одной стороны, ряд наклонностей и инстинктов, переданных нам по наследству, с другой стороны — различные ощущения, представления и понятия, с которыми нам приходится сталкиваться в течение нашей жизни.
Организующее я ребенка очень слабо и неустойчиво; вначале оно состоит почти исключительно из инстинктов, переданных ему по наследству. Затем, по мере того как ребенок растет, в его душу внедряются различные ощущения, представления и понятия; они вступают в те или другие взаимоотношения с врожденными инстинктами, благодаря чему и образуется ряд более или менее сложных чувствований. Далее все это организуется вместе в одно психическое целое.
Само собою понятно, что далеко не все ощущения и представления, с которыми приходится знакомиться ребенку, играют одинаково важную роль в этом процессе развития личности. Наибольшее значение в этом отношении имеют те ощущения и представления, которые находятся в тесной ассоциативной связи с врожденными инстинктами ребенка или с группой представлений, уже раньше органически вошедших в детскую душу. Значение тесной прочной ассоциации имеет такую громадную важность в деле воспитания, что мы позволим себе остановиться на ней несколько подробнее. Если бы у нас существовали только прочные ассоциации, то мы ничем не отличались бы от машины, все части которой соединены между собою неразрывными связями, так что движение одного какого-нибудь колесика неминуемо передается остальным частям машины и весь механизм заранее определенным образом приходит в действие. Если этого не замечается у животного и человека, то только потому, что у них существуют непрочные ассоциации, благодаря которым течение представлений в уме принимает то или иное направление. Для ясности мы позволим себе привести пример: я просыпаюсь утром, открываю глаза и вижу, что уже светло. Представление о свете не связано в моем уме прочной ассоциацией ни с каким другим представлением, и потому течение моих мыслей может быть самым разнообразным в зависимости от каждого данного случая. Если, наприм., мое пробуждение имело место летом и если мне надо было встать в определенный час, напр., в 7 часов, то ряд представлений, проходя в моем уме, приведет меня к представлению о часах, лежащих у меня на столе; я так или иначе взгляну на них, чтобы узнать, не проспал ли я. Совсем другое будет зимою: тот же самый свет при том же условии, что мне надо встать в 7 часов, вызовет совсем другие представления; проснувшись и увидав яркий свет, я подумаю о том, что я уже проспал, и в уме пронесется целый ряд представлений, связанных с теми неприятными последствиями, которые может повлечь за собой мое позднее пробуждение. В результате будет совсем другой поступок, чем летом: я не протяну спокойно руки к часам, а, наоборот, быстро вскочу с постели.
Совсем не то будет в тех случаях, когда в уме появляется представление, имеющее тесную ассоциативную связь с другим представлением. Это последнее непременно с машинообразной точностью выплывает в сознании вслед за первым представлением. Примером тесной ассоциации может служить название вещи и представление о самой вещи. Я, наприм., слышу слово нож, и в моем уме тотчас же возникает представление о ноже и не может возникнуть представление, наприм., о вилке. У детей, которые учатся говорить, эти ассоциации еще непрочны и потому дети часто путают слова; то же бывает и в некоторых случаях психического заболевания.
Прочная связь может быть не только между двумя представлениями и понятиями, но и между двумя чувствами и между чувством и представлением или понятием. Благодаря таким прочным связям образуется бесчисленное множество сложных чувств: например, религиозное чувство или чувство влюбленности. Прочные связи могут передаваться по наследству, и тогда они проявляются в форме инстинктов. Напр., инстинкт птиц, строющих гнезда, есть целый ряд прочных ассоциаций, переданных им по наследству. Известно, что всякое представление о действии переходит в действие, если только не сменится другим каким-либо представлением. Если представление о действии тесно связано с каким-либо чувством, то вслед за возникновением этого чувства явится и сказанное представление, а потом и самое действие.
Самое чувство может возникнуть, будучи тесно связано с каким-либо представлением. Напр.: в наше время представление о бросаемой бомбе тесно связано у обывателя с чувством страха, а это последнее находится в прочной ассоциации с представлением о бегстве. Вот почему если вид бросаемого предмета вызовет в уме представление о бегстве, то обыватель немедленно бросается в бегство.
Не следует думать, что прочная ассоциация резко отличается от ассоциации непрочной. Между ними несомненно существует ряд переходных ступеней, так что правильнее было бы говорить об ассоциациях большей или меньшей прочности, и если мы определенно говорим об ассоциациях прочных и непрочных, то это лишь в виду большей простоты и более схематической ясности изложения.
Тесные неразрывные ассоциативные связи образуются преимущественно тремя способами. Во-первых, путем частого повторения какой-нибудь ассоциации в уме, т.-е. путем привычки. Таким путем возникает, наприм., тесная связь между предметами и их названиями. Привычка имеет громадное значение в образовании прочных связей; она может даже до некоторой, степени разрушать инстинкты. Наприм.: котенок инстинктивно топорщится и фыркает, увидя собаку. Но можно, взяв маленького котенка, воспитать его вместе с собакой, и они будут впоследствии жить друзьями. На привычке основана дрессировка животных, на ней же основано и обучение ремеслам и искусствам.
Второй путь образования прочной связи есть возникновение одновременно какого-нибудь сильного чувства. Я видел женщину, которая попала в известную давку на Ходынском поле. Она осталась цела, но с тех пор вид толпы и представление об опасности слились у ней в уме в неразрывную связь. Непреодолимые страсти обусловливаются именно участием сильного чувства, которое скрепляет в тесную связь известные представления и поступки. Чем сильнее чувство, тем прочнее эта связь и тем меньше имеем мы возможности усилием воли ее разорвать.
Вдумайтесь в приемы ораторов и проповедников и вы найдете, что они проникнуты стремлением вызвать то или другое сильное чувство и завладеть таким образом волею слушателей. Политический оратор, напр., взывает по большей части к чувству негодования и гнева, к патриотическим чувствам или к чувству самолюбия, стараясь показать, что только глупцы или подлецы способны не разделять его воззрений. Религиозный проповедник в большинстве случаев призывает на помощь чувство страха, грозя гневом Бога. Этим же чувством пользуются все насильники во все времена и во всех странах.
Указанные нами два источника возникновения прочных связей есть обычный путь, которым издавна пользуются воспитатели для того, чтобы ввести в сферу душевной жизни ребенка те или другие представления, понятия и чувства. Все воспитание в прежнее старое время сводилось к тому, чтобы путем дрессировки ребенок приобрел известные привычки и навыки. Для того же, чтобы подействовать в желательном направлении на волю ребенка и вызвать прочные связи с теми или иными представлениями, старались возбудить в душе ребенка различные сильные чувства. Наиболее сильное чувство, которое способен испытывать ребенок, есть несомненно страх, а также чувство боли, и потому-то возбуждение страха во всех видах вплоть до запугивания чертом и геенной огненной и физическое наказание издревле играло такую выдающуюся роль в деле воспитания.
В конце прошлого столетия особенно выяснилось значение третьего пути, для того, чтобы вызвать прочные связи. Этим путем особенно предлагал воспользоваться Гюйо. Мы говорим о гипнотизме и внушении.
Действительно в создании прочных связей внушение вполне может играть ту же роль, что и сильное чувство.
Хотя данные, добытые наукою о внушении, общеизвестны, все же мы считаем необходимым для ясности иллюстрировать нашу мысль каким-нибудь примером из этой области. Гипнотизер внушает, наприм., г-же Б. следующее: «завтра в 4 часа дня вы придете ко мне». Что он сделал своим внушением? Он привел в столь тесную связь представление о приходе к нему с представлением о 4 часах дня, что представление о необходимости идти к гипнотизеру непременно должно явиться у г-жи Б. около 4-х часов дня. Я уже упоминал, что всякое представление переходит в действие, если только оно не будет вытеснено другим представлением; в данном случае это представление не может быть вытеснено из сознания, потому что оно находится в теснейшей связи с представлением о 4-х часах, и потому-то действие, внушенное гипнотизером, выполняется с такой машинообразной точностью.
Надо заметить, что не следует думать, будто внушение можно сделать только во время гипнотического сна. Иногда даже громкий уверенный и авторитетный голос действует так же, как внушение во время сна. Само собою понятно, что внушение, основанное на авторитете, с давних пор применяется в деле воспитания. Итак, в процессе организации личности выдающаяся роль принадлежит возникновению прочных ассоциаций или связей, поэтому все искусство воспитания сводится к образованию в душе ребенка тех прочных связей, какие воспитатель считает почему-либо желательными.
Вся разница тех или других методов воспитания сводится следовательно к тому, какой путь изберёт воспитатель для развития желательных прочных ассоциаций. Но прежде чем перейти к оценке этих путей, мы должны остановиться на вопросе о том, как проявляется я ребенка в его поступках.
Было бы большой ошибкою думать, что все действия совершаемые людьми, носят характер волевых актов. Напротив того, большинство поступков, как взрослых, так в особенности и детей, имеют совсем другое значение.
Отметим прежде всего целый ряд поступков, которые надо рассматривать как проявление сложного рефлекса. К ним тесно примыкают автоматические привычные действия, выполняемые нами помимо сознания. Наша воля в этих действиях не участвует точно так же, как не участвует она и в действиях чисто рефлекторных. Само собою понятно, что не участвует воля человека и в поступках, ему внушенных.
С внушением имеет много общего подражание, что особенно ярко сказывается в тех случаях, когда подражание вызывает такие поступки, которые так или иначе приковывают и поражают наше внимание. Известны, например, настоящие эпидемии самоубийства ради подражания. В тех случаях, а также вообще во всех случаях, когда поступки, вызванные подражанием вполне бесцельны, следует признать, что воля в совершении их не принимает никакого участия. Не могут быть названы волевыми и такие поступки, которые совершены исключительно под влиянием сильной эмоции. Человек, который бежит от страха, сам не зная куда, или ребенок, про которого мне недавно рассказывали, что он под влиянием гнева ударил самого себя ножом в шею, совершают эти поступки, конечно, не под влиянием своей воли, а, наоборот, вопреки своей воли.
Механизм поступков, совершенных под влиянием сильной эмоции, очень сходен с механизмом поступков, совершенных под влиянием внушения и подражания. Он состоит в том, что все поле нашего сознания заполняется одним каким-либо представлением, так что поступками управляет не наше я, как целое, а данная эмоция или внушение. Ту роль, которую при внушении и подражании играет другое лицо или чужой поступок в действиях, совершенных под влиянием сильного чувства, играет это самое чувство. Итак, какие же поступки могут быть названы волевыми.
Только те поступки, ответим мы, могут считаться свободными, которые тесно связаны с нашим я, как психически организованным целым. Наша воля может проявляться двояко. Мы можем или совершить какой-нибудь поступок, или, наоборот, воздержаться от того или другого рефлекторного, автоматического или навязанного нам внушением, подражанием или сильной эмоцией поступка. Но в чем бы ни проявилось действие нашей воли, в поступке или в воздержании от него, механизм этого действия безразлично остается один и тот же. Он состоит в том, что мы усилием своей воли удерживаем наше внимание на представлении о том поступке, который надо совершить, или же удерживаем наше внимание на представлении противоположном с тем поступком, от которого мы хотим воздержаться.