Арена ещё гудела после ничьей, когда Феофан поднялся из-за судейского стола.

Две таблички в мешке и два оставшихся этапа — пора объявить следующих участников. Патриарх запустил руку, пошарил и вытащил.

— Дары Леса, — объявил он. — Мясо и дичь. Четвёртый этап состоится послезавтра.

Послезавтра. Между сегодня и послезавтра — целый пустой день. Трибуны зашумели, и гул этот был недовольным. День без турнира казался народу несправедливостью.

— Чего делать-то завтра⁈ — крикнул кто-то с верхнего яруса, и голос подхватили десятки других.

Я стоял у края помоста и чувствовал эту энергию раскалённой арены, которую снимают с огня, но ведь можно же и не снимать…

Наглая и сумасшедшая мысль пришла сама. Одна из тех идей, которые потом либо вспоминают с гордостью, либо стараются забыть. Я повернулся к Наталье.

— Дай рупор.

Она посмотрела на меня и отдала без вопросов.

Я вышел на центр помоста, оглядел народ и улыбнулся.

— Дорогие гости! Завтра — выходной! Будем Скучать? Пить сбитень? Считать ворон?

Смех послышался внизу, одобрительный гул наверху.

— У меня предложение! Вы же хотите попробовать то, что мы здесь готовим?

— Да-а! — заорал народ в едином порыве.

Лоран посмотрел на меня с интересом.

— А то судьи едят, а вы слюной захлёбываетесь. Несправедливо, да⁈

Громокласное «Да!» было мне ответом. Люди уже были заинтригованы, значит пора добивать.

— А что если завтра все повара турнира — мои и столичные — выходят на ярмарку и готовят эту еду⁈ Для каждого, кто придёт!

Трибуны заорали и захлопали.

— Но есть условие, чтобы не было скучно! — я заговорщически посмотрел на хмурую Аньку, потом на Мстислава Даниловича, который уже улыбался и ждал что я скажу дальше. — Команды будут смешанные! Столица и Слободка в одной упряжке! Каждая пара получает лоток и четыре часа времени! Кто заработает больше — победил! Кто меньше — получает звание «Главная улитка фестиваля»!

Зал грохнул.

— И думаете, это просто? — я обвёл помост рупором. — Думаете, накормить десятки человек — это легче, чем приготовить одно блюдо для трёх судей? Спросите Кирилла!

Из зала донёсся голос Кирилла:

— Это ад! Чистый ад!

Трибуны захохотали и затопали. Гвалт поднялся такой, что закладывало уши.

— Но это еще не всё! — крикнул я и народ чуть притих. — Я считаю, что вся выручка с этой веселой шутки пойдет на помощь нуждающимся и обездоленным! Мы передадим её лично патриарху и он распределит всё как надо!

Я опустил рупор и посмотрел на судейский стол. Вот тут начиналось самое интересное — я только что объявил это при всех, не спросив ни единой живой души.

Феофан смотрел на меня. Потом повернулся к Демидову. Купец пожал плечами. Лоран приподнял бровь, помолчал и кивнул с улыбкой.

— Благое дело это будет дело и великое, — сказал Феофан, поднявшись на ноги. — Помощь требуется многим, а денег всегда не хватает. Все до медяка нуждающися пойдет, слово моё. Церковь благословляет.

Иларион рядом стукнул посохом. Одобрил.

Я повернулся к столичной команде. Захар стоял с каменным лицом. Волконский, после всего, что случилось на помосте, выглядел так, будто ему теперь всё равно. Лоренцо сиял. Жан-Батист молча кивнул.

Анна стояла с таким выражением, будто я предложил ей прыгнуть в колодец.

— Я не собираюсь стоять за лотком, как торговка, — сказала она, и даже фыркнула от негодования.

На трибунах зашептались.

— Боишься? — спросил я её с лёгкой издевкой в голосе. — Понятное дело, кормить людей быстро это тебе не одно блюдо четыре часа делать. Тут навык нужен.

Анька вспыхнула и сжала кулаки, впившись в меня взглядом.

— Благое дело, Анна, — раздался голос из ложи.

Голос принадлежал Мстиславу. Старый лис стоял у перил и смотрел на дочь с мягкой улыбкой, за которой пряталась стальная воля. Отказ от благотворительности при всей арене, после благословения Патриарха, был бы самоубийством для репутации.

— Вписывайся, дочка. Не раздумывай.

Анна посмотрела на отца, потом на меня, потом снова на отца. Как её удар не хватил я не знаю, но наблюдать было весело.

— Хорошо, — процедила она так, будто жевала битое стекло.

— Что твориться, что твориться сегодня на арене! Все мастера согласны! — Наталья перехватила рупор. — Осталось разбить на пары!

Я достал из кармана кусок бумаги, оторвал десять клочков и углём написал на каждом имя. Смял, бросил в Натальин рупор — ничего другого под рукой не было — и потряс.

— Мсье Лоран, — я повернулся к заморскому судье. — Вы нейтральный. Тяните.

Лоран подошёл и посмотрел в рупор, на дне которого лежали десять бумажных комков. Его тонкие губы дрогнули.

— Всякое я в жизни повидал, — сказал он. — Но впервые тяну жребий из рупора.

Трибуны засмеялись. Лоран запустил пальцы и вытащил первый комок. Развернул.

— Тимофей.

Тимка, ухмыляясь, шагнул вперёд.

Второй комок.

— Захар Морозов.

Тимка повернулся к Захару. Человек-гора стоял, скрестив руки на необъятной груди, и смотрел на худого пацана сверху вниз. Тимка задрал голову.

— Ну что, здоровый. Тесто месить умеешь?

— А ты мясо жарить? Или только лепешки свои можешь? — буркнул Захар, но в его глазах мелькнула усмешка.

Трибуны захохотали.

Лоран вытащил следующую пару.

— Макар. И… Лоренцо.

Южанин подпрыгнул и хлопнул в ладоши. Макар посмотрел на него без выражения — два зверя из разных лесов, настороженно принюхиваясь друг к другу.

— Сработаемся, — Лоренцо протянул руку.

Макар молча пожал.

Следующая пара.

— Григорий. И… Демьян Волконский.

Гришка вышел на помост в своём колпачке, заложив руки за спину. Посмотрел на Волконского снизу вверх.

— Здрасте, дядя Демьян. Вы яйца варить умеете?

Зал лёг. Волконский закрыл лицо рукой и затрясся от смеха.

— Матвей, — Лоран вытащил следующую бумажку. — И Жан-Батист.

Два молчуна встали рядом. Матвей кивнул. Жан-Батист кивнул в ответ. Зал ждал, что кто-нибудь скажет хоть слово. Не дождался.

— Ну что, — Наталья повернулась к трибунам. — Остались двое! И тянуть из рупора не нужно, потому что и так ясно!

Она набрала воздух.

— Последняя пара — Александр Веверин и Анна Мстиславовна!

Арена взорвалась. Рёв, хохот, свист. Два капитана, два главных противника турнира — за одним лотком. Люди вскакивали, толкали друг друга локтями, хохотали.

Я посмотрел на Анну через помост. Лицо у неё было таким, будто ей предложили обнять ежа. Скрещённые руки, стиснутая челюсть, горящие от ярости глаза.

— Не переживайте, Анна Мстиславовна! — крикнул я. — Мы обслужим несколько клиентов, если не убьем друг друга! Будет весело!

— Веверин, — процедила она. — Когда-нибудь я тебя убью.

— Завтра! Но сначала — лоток!

В ложе Мстислав откровенно хохотал, вытирая глаза рукавом.

Наталья подняла рупор.

— Завтра на ярмарке — пять лотков! Пять пар! Четыре часа! И борьба за звание улиток! Приходите голодными!

Арена ревела, и я стоял на помосте и смотрел, как мои пацаны и столичные мастера переглядываются, спорят и смеются. Тимка уже что-то втолковывал Захару. Лоренцо хлопал Макара по плечу. Гришка объяснял Волконскому правильную разницу между яйцом всмятку и вкрутую. Матвей и Жан-Батист стояли рядом и молчали — им слов не требовалось.

Только Анна стояла на своём краю помоста и сверлила мою спину взглядом, от которого, наверное, можно было бы плавить железо.

Завтра будет весело.

* * *

Макара я нашёл в подтрибунном коридоре.

Он сидел на перевёрнутом ящике, привалившись спиной к стене, и смотрел в одну точку. Повязка на лбу потемнела от пота, рукава кителя были закатаны до локтей, а руки лежали на коленях. Топорики валялись рядом на полу, там, где он их бросил.

Адреналин из него уходил. Я видел это по его лицу. Оно медленно бледнело, расслаблялось, и острые скулы, которые ходили ходуном весь поединок, наконец замерли.

Я сел рядом на второй ящик. Минуту мы просто сидели и слушали, как за стеной гудит арена.

— Саш, — сказал Макар, не поворачивая головы.

— Тут.

— Ничья — это хорошо или плохо?

— Это отлично, Макар. С карасями против живой стерляди — ничья. Считай, ты победил.

— Не победил, — он покачал головой. — Ничья — это ничья.

— Когда три судьи не могут выбрать между царской рыбой и твоей мелочью, то это значит, что твои караси стоят столько же, сколько стерлядь. Ты это понимаешь?

Макар молчал. Потом чуть кивнул и посмотрел на свои руки.

— Дед бы не поверил, — сказал он тихо. — Если бы я ему рассказал, что карасями можно стерлядь перебить, — он бы решил, что я рехнулся.

— Дед бы тобой гордился.

Макар не ответил, но уголок его рта дрогнул.

Послышались лёгкие шаги в коридоре. Волконский остановился перед нами.

Он снял свой поварской фартук и перебросил через плечо. Лицо у него было усталым и умиротворенным. Словно он сегодня вспомнил или открыл для себя нечто важное.

Он посмотрел на Макара, а потом протянул мне руку.

— Спасибо, — сказал он.

Я пожал его ладонь. Крепкая, сухая, с мозолями от ножей — совсем не аристократическая рука.

— За что?

— За этого пацана, — Волконский кивнул на Макара. — Я много лет не чувствовал себя живым у плиты. Ходил, резал, жарил — и ничего не чувствовал. Сегодня он заставил меня вспомнить, зачем я вообще взял в руки нож.

Он помолчал и добавил тише:

— И за то, что он меня не пожалел. Когда я бросил нож и хотел всё остановить, — он не принял мою жалость. Заорал на меня так, что я до сих пор в ушах слышу. Это было… правильно. Я ему за это благодарен.

Макар сидел на своём ящике и слушал. Лицо его не изменилось — он не умел показывать чувства и не собирался учиться. Но все ж таки он кивнул Волконскому.

Волконский кивнул в ответ. Два человека, которые два часа назад стояли по разные стороны помоста, поняли друг друга без единого лишнего слова.

— Завтра на ярмарке буду, — сказал Волконский, и ленивая усмешка вернулась на его лицо, но теперь за ней стояло предвкушение. — Мне выпал мелкий шеф в колпачке. Надо узнать, что он завтра сделает.

— Он заставит тебя варить яйца, — сказал я.

— Уже боюсь, — шутливо протянул Волконский.

— Правильно боишься.

Волконский усмехнулся, развернулся и ушёл. Его шаги затихли в коридоре.

Макар сидел и смотрел ему вслед.

— Нормальный мужик, — сказал он наконец.

— Нормальный, — согласился я.

— Руки у него хорошие. Как он стерлядь разделывал — я так не умею.

— Научишься.

— Научусь, — Макар поднял с пола топорики и сунул за пояс. Встал. Поправил повязку на лбу. — Пошли домой, Саш. Мне надо поесть и поспать. Завтра ещё этот балаган с лотками.

— Пошли.

Мы вышли из подтрибунного коридора на вечернее солнце. Арена пустела, последние зрители расходились, обсуждая ничью, карасей и стерлядь. Где-то за ярмарочными рядами Тимкин голос объяснял Захару, как правильно разводить огонь в помпейке, а Захар рычал что-то в ответ.

Завтра будет бой за лотки. Послезавтра — Матвей против Захара, Дары Леса. А потом — финал. Я против Анны.

Но это потом, а сейчас — домой. Накормить команду, обсудить завтрашний день и лечь спать.

Макар шёл рядом и молчал. Топорики на его поясе тихо звякали при каждом шаге.

Мой портовый волчонок. В четырнадцать лет, с карасями и ничья против лучшего мастера столицы.

Его дед бы гордился.

* * *

Трактир гудел.

Мы сдвинули столы в один длинный ряд, расставила кружки. Тимка сел рядом с Захаром, и между ними сразу заискрило — пацан размахивал руками, человек-гора бубнил басом, от которого дребезжала посуда. Лоренцо втиснулся между Макаром и Матвеем, поставил на стол горшок с закваской и одной рукой ел Варин пирог, а другой поглаживал горшок. Жан-Батист сел в углу, Матвей рядом с ним. Оба молчали так содержательно, что казалось — они уже обо всём договорились. Волконский устроился напротив Гришки и пожалел об этом мгновенно.

— Дядя Демьян, вы завтра колпачок наденете?

— Нет.

— А придётся. Без колпачка нельзя. Правило.

— Чьё правило?

— Моё.

Волконский опустил голову на стол, и его плечи затряслись.

Дверь хлопнула, и ввалился раскрасневшийся Ярослав, в дорожном кафтане. За ним Святозар Владимирович.

— Я слышал, тут совет! — Ярослав оглядел набитый стол. — А нас не звали?

— Заходи. Святозар Владимирович, садитесь. Ребята, кружки.

Ярослав плюхнулся рядом с Тимкой и тут же влез в спор про мясо на вертеле.

— Мясо на вертеле, мне отец рассказывал, как на охоте жарили!

Тимка посмотрел на него с сомнением.

— Княжич, ты когда в последний раз мясо жарил?

— Никогда, но я готов учиться!

— О-па. Захар. Вот и помошник нам образовался, — Тимка толкнул Захара в бок. — Завтра и научишься, будешь вертел крутить.

Захар рядом буркнул что-то одобрительное, Ярослав заржал и хлопнул его по спине, отбив себе ладонь.

На другом конце стола Лоренцо убеждал Макара делать рыбные лепёшки, Макар хмурился и говорил, что рыбу ещё достать надо, а я крикнул через стол, что Щука обещал всё организовать. Гришка объяснял Волконскому разницу между яйцом всмятку и вкрутую таким тоном, каким наставники объясняют тупым ученикам. Наталья сидела с Марфой и Ольгой в дальнем углу. Наталья то и дело поглядывала на Тимку — думала, что никто не замечает. Все замечали. Кроме Тимки.

Снова стук в дверь.

Иларион вошёл, опираясь на посох, и оглядел трактир. Шум, гам, споры. Тимка уже размахивал руками и спорил с Ярославом. Дети носились, деля куски пирога. В сухих глазах Илариона мелькнуло что-то живое.

— Шумно у тебя, Александр.

— Деда-а! — заорали Гришка и Сенька и обхватили Илариона руками, чуть не сбив с ног.

— Садитесь.

Споры не утихали. Каждая пара решала своё, и решала громко. Тимка с Захаром орали друг на друга про мясо. Лоренцо тараторил Макару про тесто. Жан-Батист и Матвей молчали, но между ними на столе уже лежал кусок бумаги, на котором Матвей углём рисовал что-то похожее на схему пирога. Гришка диктовал Волконскому список продуктов, и Волконский записывал с выражением человека, у которого отобрали последнее достоинство.

— Александр! — крикнула Наталья через стол. — А вы с Анной что будете готовить?

Я посмотрел на нее. Анна разумеется не пришла. Она сейчас, наверное, сидела в своей комнате и точила ножи, представляя, что точит их о мою шею.

— Придумаем что-нибудь, — пожал я плечами. — Завтра на месте разберёмся.

— Даже не представляю как вы справитесь, — сказала Наталья. — Обязательно приду посмотреть!

— И мы! — хором поддержали все в зале, а потом грянул смех.

Святозар помолчал и поднял кружку.

— За повара, который воюет пирогами.

— За пирогами будущее! — заорал Тимка, и стол грохнул кружками. Гришка чокнулся с Машей — молоко о квас. Лоренцо расплескал взвар на закваску и кинулся вытирать, причитая по-южному.

Я стоял во главе стола и смотрел на своих людей. На этот шум, лица, на споры и хохот. Завтра — лотки. Послезавтра — Матвей против Захара.

Моя семья, которая с каждым днём становится больше.

Хороший вечер.