За много лет Лоран объехал полмира и ел за лучшими столами четырёх королевств.

Он обедал у герцогов Западной Короны, ужинал с торговыми магистрами Южных Республик. Его язык различал почти все сорта шафрана и корицы. Его нос определял свежесть рыбы стоило вдохнуть её запах всего лишь раз, а качество мяса — по одному взгляду на кусок.

Но чтобы четырнадцатилетний оборванец орал на столичного аристократа «бери нож и дерись, или вали отсюда» — такого его богатый опыт не предусматривал.

Лоран стоял у судейского стола и смотрел на этих двоих, которых разделяли тридцать шагов помоста. Багровый от ярости мальчишка с повязкой на лбу и топориком в руке, с бешеными глазами. Аристократ с воткнутым в доску ножом, с которого слетела маска так быстро, будто её сорвало ветром.

Арена молчала. Сотни людей просто не дышали.

В Западной Короне мальчишка, поднявший голос на боярского сына, утром проснулся бы в канаве. Здесь, на деревянном помосте посреди северного города, всё было наоборот. Мальчишка орал, а аристократ молчал. В этом молчании Лоран слышал то, что привыкшие к дворцовому этикету уши слышат редко.

Правду.

Волконский шагнул к доске и выдернул нож одним рывком. Затем повернулся к Макару и коротко кивнул.

Макар ответил кивком, стиснул топорики и развернулся к столу.

Оба бросились к работе одновременно. Волконский схватил стерлядь и начал разделывать с такой скоростью, какой Лоран не виделни у кого прежде. Длинные бледные пальцы летали над рыбой, и нож звонко пел.

Макар рубил и топорики стучали дробью. Мелко нарубленное мясо карасей ложилось горкой. Оно было тёмное, плотное, пахнущее чем-то странным, но интересным. Лоран пока не мог разобрать этот запах.

Наташа подняла рупор и сказала тихо, без обычного восторга в голосе:

— Дорогие гости. Мастера работают. Давайте просто смотреть.

Трибуны смотрели. Лоран тоже.

Он сел в кресло, сцепил пальцы и задумался о человеке, который стоял у края помоста, скрестив руки, и смотрел на своего мальчишку.

Он думал о Веверине.

Ещё совсем недавно этот рыжий повар заговорил с ним на языке Западной Короны и пообещал феерию вкуса. Лоран согласился судить из любопытства, наполовину уверенный, что варвар блефует.

Оказалось, что он не блефовал.

За три дня Лоран увидел шестилетнего мальчишку, который считает время собственным сердцем. Увидел шестнадцатилетнего тестодела, чья начинка заставила трёх судей забыть, как дышать. Видел, как Жан-Батист приготовил идеальное блюдо, а потом растаял от одного укуса. Как наследник древнего южного рода, поделился своей драгоценной закваской с уличным пацаном. Как бывшие враги жарили лепёшки бок о бок на ярмарке и хохотали, перемазанные мукой.

Веверин оказался не просто умелым поваром. Он создавал поваров из уличной грязи, из портовых трущоб и беспризорных сирот. Брал детей, которых мир списал со счетов, и вкладывал в них что-то, от чего столичные мастера кланялись и дарили свои секреты.

У Лорана за весь опыт работы выработалось одно нерушимое правило — он вкладывал деньги только в тех, кто умел создавать ценность из ничего. Купец, который превращает медь в золото, — вот кого ищут умные люди.

Веверин превращал карасей в золото. В буквальном смысле.

Если бы этот человек открыл школу, к нему ехали бы со всех концов света. Из Западной Короны, из Южных Республик, с Восточных островов. Потому что пятый вкус, вызревание, дымное масло, техники, которые показывали его мальчишки на арене, — этого не знали при лучших дворах, за столами которых Лоран сидел всю жизнь.

И сейчас на помосте стоял его четырнадцатилетний ученик и рубил дешёвых карасей, от которых тянуло чем-то, заставившим ноздри Лорана дрогнуть.

Он подался вперёд в своём кресле и втянул воздух.

Сверху пряности, но под ними, ммм… под ними прятался плотный, почти мясной дух, которого у речной мелочи быть не должно. Лоран нахмурился и втянул аромат ещё раз. Запах не был похож почти ни на что.

Он посмотрел на карасей на столе Макара.

Что он с ними сделал? Откуда этот запах?

Лоран откинулся в кресле и стал ждать. Ответ скоро будет на тарелке.

Они работали так, будто помост был полем боя, а ножи — мечами.

Наташа пришла в себя первой. Подняла рупор и заговорила, подбирая слова на ходу:

— Дорогие гости… Я не знаю, что только что произошло, но оба мастера стоят у столов. Оба работают. И, кажется, сейчас мы увидим нечто особенное.

Лоран наблюдал за обоими, и его глаза перебегали от одного стола к другому, взвешивая их как на чашах весов.

Волконский преобразился. Тот ленивый аристократ с вечной полуусмешкой исчез. На его месте стоял яростный воин с горящими глазами. Он разделывал стерлядь, будто каждый надрез был ответом кому-то, кого здесь не было.

Наташа подбежала к его столу.

— Маэстро Волконский! Что вы делаете с этой красавицей⁈

— Работаю, — бросил он, не поднимая головы. — Нужно отделить кости.

— Гости, вы видите⁈ — Наташа развернулась к трибунам. — Его руки! Смотрите на его руки! Он снимает филе так, будто гладит рыбу, а она сама распадается!

Лоран видел то же самое. Лезвие шло вдоль хребта, не задевая костей и не разрывая мякоть. Шкура отходила цельным пластом, а под ней открывалось белое, нежное мясо, с перламутровым блеском, который бывает только у живой стерляди. Кости Волконский выдёргивал щипцами так быстро, что рука только и мелькала.

Лоран видел много хороших рук за свою жизнь, но эти были одними из лучших.

Волконский поставил на огонь сковороду, бросил масло, и от его стола потянуло благородным ароматом жареной рыбы, сливочного масла и чеснока. Классика, которую подают при каждом приличном дворе и которая никогда не подводит.

— Ох! — Наташа втянула воздух над его сковородой. — Гости, вы чувствуете⁈ Стерлядь на масле! Чеснок! У меня сейчас ноги подкосятся!

Трибуны загудели одобрительно. Нижние ряды тянули шеи, и Лоран с усмешкой заметил, как женщина на втором ярусе прикрыла глаза и втянула воздух с таким выражением, будто ей предложили руку и сердце.

Он кивнул сам себе. Волконский делал то, что умел лучше всего, — делал превосходный продукт ещё лучше. Хорошая стерлядь не нуждается в фокусах.

Наташа метнулась к другому столу, и Лоран проследил за ней взглядом.

— А здесь… — она остановилась рядом с Макаром и замолчала на полуслове.

Мальчишка воевал, словно воин в сече. Только разделочная доска, два топорика и горка мелко рубленого мяса, которая росла с каждым ударом.

— Макар, — Наташа наклонилась к нему с рупором. — Ты… не будешь жарить рыбу?

— Нет, — прорычал Макар не подняв головы. Топорики ходили попеременно, левый-правый, левый-правый, и мясо карасей под ними превращалось в мелкую однородную массу.

— А что ты делаешь?

— Рублю.

— Это я вижу! А потом?

— Потом подам, — Макар рубил и разговаривал одновременно, и ни один его удар не сбился. — Как есть. Сырым.

Наташа повернулась к трибунам с выражением, которое Лоран мог бы описать только одним словом — ошеломление.

— Гости… — она сглотнула. — Наш мастер из Слободки будет подавать сырую рыбу. Сырую. Вот так вот. Без огня.

Трибуны зашумели. Кто-то крикнул «он шутит⁈», некоторые засмеялись, кто-то присвистнул. Лоран услышал, как Демидов рядом пробормотал «ну дела» и полез пятернёй в бороду.

Наташа присела рядом с Макаром.

— Макар, — она заговорила тише, но рупор всё равно нёс её голос на трибуны. — Объясни людям. Почему сырая? Они не понимают.

Макар на секунду замер. Посмотрел на Наташку, потом на трибуны.

— Потому что эта рыба висела в леднике, — сказал он. — Саша научил. Спускаешь кровь, присыпаешь пряностями, подвешиваешь в холоде. Влага уходит, а вкус остаётся. Если её пожарить — половина вкуса сгорит. А сырая отдаст всё.

— Всё? — переспросила Наташка.

— Всё, — Макар вернулся к работе.

Наташа выпрямилась и посмотрела на Лорана. Их глаза встретились, и Лоран чуть кивнул ей — продолжай. Она кивнула в ответ и подняла рупор.

— Слышали, гости⁈ Висела в леднике! Рыба, которая набирала вкус, пока мы тут жили, спали, ходили на ярмарку! И сейчас этот вкус ляжет на тарелки!

Макар закончил рубить и принялся за приправы. Движения его изменились — из яростных стали точными и бережными. Он достал глиняную банку с густым тёмно-красным соусом и капнул в рубленую массу. Потом в ход пошла крупная соль. Следом тонко нарезанный лук, прозрачный до стеклянности. И последнее — капля чего-то тёмного из маленькой склянки.

Запах добрался до судейского стола, и Лоран вцепился в подлокотники, потому что вдохнул не легкий кулинарный аромат, к которым он привык за тридцать лет. Плотное, тяжёлое, обволакивающее нечто, вошло в ноздри и ударило в живот с яростной силой. Рот наполнился слюной раньше, чем голова успела понять, что происходит.

Пряности и под ними — тот самый мясной дух, которого у речных карасей быть не может.

— Мамочки, — прошептала Наташка, которая стояла ближе всех и получила этот удар первой. Она покачнулась, схватилась за край стола и посмотрела на Макара с таким лицом, будто увидела чудо. — Гости… — голос её дрогнул. — Я не знаю, чем пахнет от этих карасей, но у меня трясутся колени.

Демидов рядом шумно втянул воздух и крякнул. Феофан приподнял брови и посмотрел на Лорана. Лоран посмотрел на Феофана. Они оба чувствовали одно — запах, которого в их мире не существовало.

Макар выкладывал рубленую массу на деревянную доску, обложенную колотым льдом. Формовал руками — тёмно-рубиновое мясо на белом льду. Никаких украшений. Рубленая рыба, соль, лук, капли красного соуса по кругу.

На другом столе Волконский заканчивал подачу. Золотистое филе стерляди на белой тарелке, тонкая линия соуса, веточка зелени. Красивое блюдо, как дворцовый зал.

Наташа стояла между двумя столами и крутила головой.

— Гости, — сказала она, и голос её звенел. — Я вижу два мира на одном помосте. Дворец и улица. Золото и лёд. Стерлядь и караси. Через минуту судьи попробуют оба. И я вам честно скажу — я не знаю, кто победит. Впервые за три дня — не знаю.

Гонг ударил.

— Время! — крикнула Наташа. — Мастера закончили!

Лоран выпрямился, расправил манжеты и приготовился. Тридцать лет опыта подсказывали — стерлядь победит. Продукт, техника, подача, всё на стороне Волконского.

Но нос подсказывал другое. Лоран давно научился доверять носу больше, чем опыту.

Волконский подошёл к судейскому столу первым.

Он нёс тарелки как драгоценность. Лоран заметил, что руки его больше не дрожат. Ярость ушла куда-то внутрь, спеклась в сухой жар, и этот жар превратился в блюдо.

Три тарелки встали перед судьями. Лоран посмотрел на свою и замер.

Филе стерляди лежало на белом фарфоре, как слиток на бархате. Ровная, тонкая золотистая корочка, без единого тёмного пятна. Масло блестело на поверхности нежной плёнкой, и в этой плёнке отражался свет. Рядом — три капли светлого соуса, выложенные полумесяцем, веточка свежего тимьяна и тончайший ломтик лимона, свёрнутый розочкой.

Красиво. Каждая деталь на месте, каждый элемент дружит с остальными. Вот она рука мастера, который учился превращать продукт в произведение.

— Наталья, — позвал Лоран.

Она подбежала с рупором.

— Мсье Лоран?

— Подойдите ближе. Опишите людям, что видите.

Наташа наклонилась над тарелкой, и её глаза расширились.

— Гости! — она выпрямилась и направила рупор на трибуны. — Это… это не еда, это ювелирная работа! Филе стерляди — золотое, как монета! Корочка тоньше бумаги! И три капли соуса, как три жемчужины на белом блюдце! Я боюсь дышать рядом, чтобы не сдуть!

Люди на трибунах подались вперед, стараясь разглядеть блюдо на тарелке.

Лоран взял нож и вилку. Отрезал небольшой кусочек, с краю, там, где корочка переходила в мякоть. Лезвие прошло легко, почти без сопротивления, и на срезе он увидел то, что хотел увидеть. Белое, влажное, чуть розоватое мясо, которое не было ни пережаренным, ни сырым. Та самая грань, на которой рыба перестаёт быть сырой, но ещё не успевает стать сухой. Попасть в неё — это искусство. Удержать и не переготовить — мастерство.

Он поддел кусок вилкой, зацепив каплю соуса, и положил в рот.

Корочка хрустнула, а под ней во рту разлилась нежность. Мясо стерляди таяло на языке, отдавая свой благородный сливочный вкус, который не спутаешь ни с чем. Масло, на котором жарили, добавило ореховую ноту. Чеснок — едва заметный, деликатный намёк. Тимьян создал благородный шлейф. Соус связал всё в одну композицию, где каждый элемент знал своё место.

Ни одной лишней ноты. Ни одной фальшивой. Чистая, безупречная работа.

Лоран жевал медленно, прикрыв глаза, и не мог найти ни одного изъяна. Стерлядь была приготовлена так, как он ел её четыре или пять раз в жизни, — и каждый из тех разов подавали мастера со стажем, при лучших дворах Западной Короны.

Мальчишка, которого он ещё три дня назад считал обычным столичным хлыщом, готовил на этом уровне. Нет он готовил яростнее, с такой отчаянной точностью, будто от каждого надреза зависела его жизнь.

Он открыл глаза и посмотрел на коллег.

Демидов жевал с закрытыми глазами и кивал. Феофан съел свой кусок, положил вилку и сидел неподвижно, сложив руки перед собой.

— Наталья, — позвал Демидов.

Она подлетела.

— Фрол Лукич, как вам?

— Передай залу, — Демидов откинулся на спинке. — Если бы мне такое подали у меня дома, я бы повара расцеловал в обе щёки и дал ему жалование за год вперёд.

Трибуны засмеялись и захлопали. Наташа развернулась к Лорану.

— Мсье Лоран?

Лоран помолчал, подбирая слова.

— Это вершина, — сказал он. — Так готовят при лучших дворах моей страны, и таких мастеров я могу пересчитать по пальцам одной руки. Маэстро Волконский сегодня превзошёл себя.

Волконский стоял в стороне, скрестив руки. Лицо его не изменилось. Он сделал то, что должен был сделать, и похвала судей его не касалась. Он смотрел через помост на Макара, и в его глазах Лоран прочитал вопрос, который задавал себе сам.

Чем ответит мальчишка?

— А теперь, — Наташа повернулась к столу Макара. Голос её стал тише. — А теперь… караси.

Она посмотрела на Лорана, и он заметил в её глазах что-то похожее на жалость.

Макар поднял свою деревянную доску со льдом и пошёл к судейскому столу.

Макар поставил доску перед судьями и отступил на шаг. На деревянной доске, обложенной колотым льдом, лежало три порции рубленого мяса. Тёмно-рубиновое, почти бордовое, с белыми полукольцами лука и каплями соуса по кругу. Крупная соль блестела на поверхности, как иней.

Наташа подошла и заглянула через плечо Феофана.

— Гости, — сказала она в рупор, её голос прозвучал растерянно. — Я вижу… сырую рубленую рыбу на льду. Выглядит… — она замялась, подбирая слово. — Дико. Выглядит дико, если честно. Но пахнет так, что у меня до сих пор кружится голова.

На трибунах зашептались. Кто-то на нижнем ярусе крикнул «сырую-то зачем⁈», и несколько голосов поддержали.

Лоран смотрел на доску. Рядом, на белом фарфоре, стояла пустая тарелка Волконского с остатками благородного соуса. А тут — мокрая деревянная доска с рубленой рыбой и тающим льдом. Контраст был таким резким, что казался оскорблением.

Феофан посмотрел на Макара.

— Это что, юноша?

— Тартар, — сказал Макар хрипло. — Рубленые караси и окуни. Вызревшие в леднике. Едят сырым

Лоран взял вилку первым.

Подцепил немного рубленого мяса вместе с луком и каплей соуса. Поднёс к носу и втянул.

Удар.

Тот самый запах, который терзал его ноздри весь последний час, теперь стоял вплотную, и Лоран мог наконец разобрать его по слоям. Рыба — но пахла она не рекой, а чем-то глубинным, похожим на запах моря в штормовой день.

Он положил вилку в рот.

И перестал думать.

Лоран пробовал разную еду и привык, что любое новое блюдо — это комбинация знакомого. Новый узор из старых нитей.

Это блюдо разбило его концепцию полностью.

Холодное мясо легло на язык и взорвалось оглушающей глубиной. Она не ощущалась ни сладкой, ни солёной, ни кислой, ни горькой. Эта глубина чувствовалась объёмной, обволакивающей нотой, которая ударила в живот и потребовала — ещё.

Вишнёвый соус пришёл вторым. Кислый, яркий, он прорезал густой рыбный дух и поднял его, раскрыл, заставил зазвучать иначе. Лук добавил хруст и приятную остринку.

Потом — послевкусие. Лоран проглотил и ждал, что вкус исчезнет, как вкус любого блюда через несколько секунд. Он не исчез, а продолжал держаться на языке, уходя медленно и неохотно.

Лоран открыл глаза. Он даже не заметил, как закрыл их.

— Мсье Лоран? — Натальин голос долетел откуда-то издалека. — Вы в порядке?

Он не ответил. Взял ломоть хлеба, зачерпнул тартар и отправил в рот. Хлебная корка хрустнула, и рубиновое мясо на ней вспыхнуло новыми нотами — ржаная горечь хлеба столкнулась с глубиной рыбы, и от этого столкновения вкус стал шире и ещё объёмнее.

Рядом Демидов подцепил целую горку тартара на ломоть хлеба и отправил в рот, а потом уставился на доску с выражением, которое Лоран уже видел — так купец смотрел на Гришкин желток.

— Наталья, — позвал он глухо.

— Да, Фрол Лукич?

— Скажи залу, — он не мог подобрать слов. Демидов, который знал цену всему на свете, — не мог подобрать слов. — Скажи им, что я только что ел дешёвого карася. И что этот карась вкуснее любой рыбы, которую я пробовал когда-либо.

На трибунах стало очень тихо. Потом пошли шум, крики, споры. Народ не поверил сразу. Кто-то крикнул «дайте попробовать!».

Феофан ел последним. Подцепил тартар вилкой, положил в рот. Лицо его не изменилось, но глаза…

— Наталья, — тихо сказал Лоран.

Она вздрогнула.

— Скажи им, — он кивнул на трибуны. — Я пробовал много блюд и последнее время искал вкус, которого не пробовал. Сегодня нашёл. В дешёвом карасе из северного ледника.

Наталья подняла рупор. Рука тряслась.

— Гости, — голос срывался. — Мсье Лоран говорит, что искал новый вкус. И нашёл в карасях четырнадцатилетнего мальчишки из Слободки.

Арена вздохнула, как вздыхает человек, который увидел то, во что не верил.

Лоран откинулся в кресле. Перед ним стояли два блюда — пустая тарелка Волконского с остатками соуса и деревянная доска Макара с тающим льдом. Дворец и улица.

Он переглянулся со своими коллегами.

Пора судить. И впервые Лоран не знал, кому отдать победу.

Трибуны ждали.

Лоран чувствовал их ожидание кожей. Сотни людей смотрели на трёх судей и ждали слова.

Феофан заговорил первым.

— Я уже старик и ел всякое, я говорил, — сказал он негромко, но арена услышала, потому что когда говорит Патриарх, люди замолкают сами. — За это время я понял одну простую вещь. Есть еда, которую уважаешь. И есть еда, которую любишь. Стерлядь маэстро Волконского я уважаю. Она безупречна. Я ел её с почтением, отмечая каждую ноту. Тартар юноши Макара я люблю. Он ударил меня в самое нутро и заставил забыть, что я старик.

Он помолчал. Трибуны не дышали.

— Кому отдать голос — не знаю, — сказал Феофан. — Впервые я не знаю и лукавить перед Богом не стану.

Лоран посмотрел на Демидова. Купец сидел, откинувшись на спинке, и вертел в пальцах ломоть хлеба, которым подобрал остатки тартара. На хлебе ещё блестели рубиновые кусочки.

— Фрол Лукич, — позвала Наталья. — Ваше слово.

Демидов бросил хлеб на стол и развёл руками.

— А что тут скажешь? Стерлядь — это стерлядь. Царская рыба, приготовленная царскими руками. Я бы за такое блюдо повара на руках носил. Но этот карась… — он покачал головой. — Этот проклятый карась, который стоит три медяка на рынке, только что перевернул мне всё нутро. Я не могу выбрать. Хоть режьте меня — не могу.

Наталья повернулась к Лорану. Трибуны повернулись к Лорану и вся арена повернулась к Лорану.

Он сидел в своём кресле, сцепив пальцы, и думал о справедливости.

Стерлядь Волконского — вершина мастерства. Продукт, техника, подача — всё безупречно. Огромный опыт, выплеснутый на одну тарелку с яростью человека, который дерётся за свою душу. Отдать победу Макару — значит сказать, что мастерство не стоит ничего. Что можно прийти с дешёвой рыбой и победить за счёт трюка, которому тебя научил наставник.

Тартар Макара настоящее откровение. Новый вкус, техника и слово в кулинарии. Рыба, которую четырнадцатилетний мальчишка вызревал в леднике и подал сырой, — и от этой сырой дешёвой рыбы три судьи чуть с ума не сошли. Отдать победу Волконскому — значит сказать, что продукт важнее таланта. Что побеждает тот, у кого стерлядь, а не тот, у кого руки и голова, которая помогла выйти из безнадежной ситуации.

Оба ответа были ложью.

Лоран встал.

— Я торгую лучшими пряностями мира, — сказал он, и его негромкий ровный голос разнёсся по арене. — Я ем при лучших дворах блюда лучших поваров. За всю свою жизнь я усвоил одно правило: когда двое равны — честный судья это признаёт.

Он посмотрел на Волконского. Потом на Макара.

— Стерлядь маэстро Волконского — это вершина. Тартар мастера Макара — это откровение. Я не ел такого никогда. Клянусь богом — никогда в жизни.

Он помолчал и расправил манжеты. Привычный жест, который помогал ему думать.

— Выбрать между вершиной и откровением я не могу. Потому что они стоят на разных горах, и обе горы одинаковой высоты. Мой вердикт — ничья.

Секунда тишины. Одна секунда, за которую арена набрала воздух.

Потом произошёл взрыв.

Рёв, крики, топот, аплодисменты, свист, споры. Три яруса зашумели одновременно, и помост задрожал. Кто-то на верхнем ярусе заорал «правильно!», кто-то внизу крикнул «нечестно!».

— Ничья! — Наталья подняла рупор, и голос её срывался от напряжения. — Этап «Дары Воды» — ничья! Счёт турнира — один-один!

Лоран сел обратно в кресло и посмотрел на княжескую ложу.

Всеволод стоял, упёршись кулаками в перила, и его лицо было таким, что Лоран невольно подумал о штормах, которые видел на море. Князь пребывал в ярости. Рядом Оболенский замер с каменным лицом.

Потом Всеволод развернулся и пошёл к выходу.

Лоран проводил их глазами, перевёл взгляд на помост и увидел то, ради чего стоило приехать на край света.

Волконский шёл к столу Макара быстрой и уверенной походкой. Лоран выпрямился в кресле — сейчас что-то будет.

Мальчишка стоял у своего стола и смотрел, как к нему идёт столичный аристократ.

Волконский остановился в шаге от него. Они стояли друг напротив друга — высокий бледный дворянин с длинными пальцами и четырнадцатилетний портовый волчонок с повязкой на лбу. Дворец и улица. Два мира, которые не должны были встретиться.

Волконский протянул руку.

Макар посмотрел на эту руку. Потом поднял глаза на Волконского. В глазах аристократа было уважение мастера, который признал в противнике равного.

Макар пожал его руку.

Арена ликовала, но Лоран уже не слушал. Он смотрел на двух поваров, которые стояли посреди помоста, пожимая руки и улыбаясь друг другу, и думал о том, что рыжий повар из Слободки сотворил нечто большее, чем кулинарную революцию.

Он сотворил мир, в котором портовый мальчишка и боярский сын жмут друг другу руки на глазах у сотен людей. И ни один из них не чувствует себя униженным.

Счёт турнира — один-один. Три этапа сыграны, два остались. Дары Леса и Корень Земли.

Лоран откинулся в кресле и отсалютовал Веверину.

Этот турнир лучшее что с ним случалось.

* * *

Ребята, у меня форс-мажор. Глава выйдет с задержкой. Как надолго не могу сказать. Это касается только завтрашнего дня. После завтра главы будут вовремя. Если завтрашнюю главу не выпущу вовремя, значит послезавтра будут две главы.