Ермолов стоял на крыльце с поднятыми руками и ждал ответа. За забором хрипели загнанные кони. Матвей дышал мне в затылок, сжимая нож.

Я молчал, потому что думал. Думал даже не о Князе, а о последствиях его смерти.

Если Всеволод умрёт на столе в деревенской лечебнице, к утру об этом узнает столица. Наследника у него нет. Зато есть князья и бояре, которые спят и видят, как посадят своих ставленников на трон. Север утонет в крови, и в этой крови утонут все мои начинания — ярмарка, торговые пути, развитие города. Всё прахом пойдёт.

Гражданская война не разбирает правых и виноватых. Она жрёт всех.

Я посмотрел на Ермолова. Гвардеец стоял передо мной с разбитой щекой и поднятыми руками, и в его глазах читалась даже не мольба — отчаяние солдата, который понимает масштаб грядущей катастрофы.

— Я поеду, — сказал я.

Ермолов выдохнул так, будто с него сняли петлю. Руки опустились, плечи осели. На секунду мне показалось, что он сейчас сядет прямо на крыльцо — ноги у него подогнулись. Но он удержался, стиснул зубы и кивнул.

— Матвей, — я повернулся к своему су-шефу. — Одевайся. Едешь со мной.

Матвей не спросил зачем. Кивнул и исчез в доме.

— Ермолов, — я спустился с крыльца и подошёл к нему вплотную. — Оболенский в городе?

— Да, в своей комнате, наверное, — Ермолов моргнул. — Зачем тебе Оболенский?

— Пошли к нему кого-нибудь из своих. Прямо сейчас. Пусть поднимет алхимиков, аптекарей, кого найдёт. Мне нужны готовые экстракты — расслабляющие вытяжки, дубильные концентраты, всё, что останавливает кровь. В Бобровке варить с нуля некогда, мне нужны заготовки. Пусть тащит следом за нами.

— Оболенский не станет тебя слу…

— Станет, — я не дал ему договорить. — Скажи, что Князь умирает и что я еду спасать. Он поймёт.

Ермолов рявкнул на одного из гвардейцев. Тот развернул коня и ускакал в темноту, и стук копыт таял в ночи, пока не растворился совсем.

Наверху скрипнули половицы. Потом ещё раз, увереннее. Послышался Тимкин голос:

— Саш, чего за шум?

— Спи, Тимка. Нас не будет до утра.

— Куда вы?

— По делу. Человека спасать в Бобровке. Спи.

Тимка помолчал. Потом скрипнула дверь — закрылась. Не стал расспрашивать, и за это я был ему благодарен. Утром объясню. Если будет что объяснять.

Я вернулся в дом и прошёл на кухню. Зажёг лампу. Привычный запах остывшей печи и сухих трав окутал меня. Руки сами потянулись к инструментам — тело знало, что делать, даже когда голова ещё колебалась.

Открыл сундук с инструментами и принялся собирать ножи и самое важное — три кулинарных пинцета разной длины. Самый длинный — в восемь вершков, с тонкими загнутыми кончиками, которыми я вытаскивал межмышечные кости из рыбы. Если Панкрат прав и осколок сидит у самой жилы, этот пинцет станет моим главным инструментом.

Я закрыл глаза и сделал то, чего не делал давно. Развернул интерфейс Системы.

Золотое сияние вспыхнуло перед внутренним взором.

Системный статус: Гастро-Магнат.

Текущий уровень: 22.

Свободных очков навыков: 4.

Я пролистал ветку развития. Названия мерцали, и за каждым стояла сила, которую я пока не мог себе позволить.

«Вектор сечения» — Стоимость: 2 очка

Категория: Высшая обвалка.

Описание: Система подсвечивает линии натяжения тканей, фасции и микро-зазоры. Вы точно знаете, куда направить лезвие, чтобы отделить плоть без единого лишнего разреза. Обвалочная техника, доведённая до абсолюта.

«Термальный фокус» — Стоимость: 3 очка

Категория: Молекулярная кулинария.

Описание: Изолированный контроль температуры на микро-участках. Позволяет удерживать экстремально разные температуры в волоске друг от друга.

«Точечная ферментация» — Стоимость: 3 очка

Категория: Энзимное разрушение.

Описание: Локальное применение ферментов, которые расщепляют жёсткие белковые структуры.

«Осмотическая печать» — Стоимость: 2 очка

Категория: Вакуумная изоляция.

Описание: Мгновенное превращение сиропа в твёрдое соединение.

Четыре очка. Любые два за двойку или один дорогой за тройку. Но выбирать сейчас — глупо. Я не знаю, что увижу в Бобровке. Сначала осмотр, потом решения.

Матвей ждал в сенях уже одетый и обутый.

— Чем я смогу тебе помочь? — спросил он.

— Ты каждый день разделываешь мясо. Знаешь, как идут жилы, как лежат мышцы, где кость переходит в хрящ. Мне нужен ассистент. Будем вместе этого дурня спасать.

— Вместе так вместе, — он улыбнулся.

Мы вышли на крыльцо. Ермолов уже подвёл двух свежих жеребцов. Я закинул сумку через плечо и шагнул к коню.

— Стой, — сказал Ермолов. — Подожди.

Из темноты Слободки донёсся стук копыт. Одинокий всадник нёсся по кривой улочке. В лунном свете показалось тёмное сукно знакомого плаща.

Ревизор Тайного Приказа спешился у калитки, привязал коня одним движением и пошёл к крыльцу ровным тяжёлым шагом. За его спиной болтался кожаный чересседельник, набитый чем-то тяжёлым.

Он остановился передо мной и посмотрел в глаза. Лицо — невозмутимое, но под невозмутимостью все же просматривалась растерянность.

— Веверин, — сказал он.

— Оболенский.

— Мне сказали, ты едешь в Бобровку.

— Еду. А ты?

Он молча снял чересседельник с плеча и поставил на крыльцо. Расстегнул ремни, откинул клапан. Внутри, переложенные холстиной, стояли склянки — десятка полтора, разного размера и цвета. Тёмные, светлые, мутные, прозрачные. Запах ударил в ноздри.

— Поднял аптекаря Грюнвальда, — сказал Оболенский. — Единственного приличного алхимика в этом городе. Вытряс из него всё, что было на полках. Расслабляющие вытяжки — три вида. Кровоостанавливающие — два вида. Дубильный концентрат. Спирт двойной перегонки. Мазь для размягчения рубцов. Он сказал, что если этого не хватит — значит, не хватит ничего.

Я присел на корточки и начал перебирать склянки. Открывал, нюхал, пробовал на кончик языка. Система подсвечивала состав. Релаксанты — хорошие, крепкие, на валериановом корне. Кровоостанавливающее — тысячелистник с квасцами, классика. Дубильный концентрат — кора дуба, настоянная на спирту.

— Годится, — сказал я.

— Годится, — повторил Оболенский. Потом помолчал и добавил тише: — Я еду с тобой.

Я поднял голову и посмотрел на него. Оболенский стоял надо мной — прямой, жёсткий, с лицом человека, который привык отдавать приказы и не привык просить разрешения.

— Зачем? — спросил я.

— Потому что если он умрёт — всему конец, — Оболенский сказал это без жалости к себе, без драмы. — Я строил Тайный Приказ под него. Без него Приказ разорвут на куски, а меня повесят первым. Но дело даже не в этом.

Он замолчал. Я ждал.

— Дело в том, что я помогал ему тебя ломать, а теперь ты едешь среди ночи спасать ему жизнь. Я хочу видеть, как ты это сделаешь, чтобы потом, когда он проснётся, я мог сказать ему — вот этот человек, которого ты хотел уничтожить, вытащил тебя с того света. Подумай об этом, государь.

Я смотрел на Оболенского и видел в нём человека, который устал делать грязную работу и искал выход.

— Садись на коня, — сказал я. — Поехали.

Ночная дорога приняла нас, и копыта загрохотали по тракту, унося четверых всадников в темноту.

* * *

Мы скакали молча. Мой конь шёл ровным галопом, и ночной лес мелькал по сторонам чёрной стеной, в которой иногда вспыхивали жёлтые точки — волчьи или лисьи глаза, провожающие всадников.

Матвей скакал рядом, прижимая к боку сумку с инструментами. Рядом Оболенский. Ермолов — впереди, указывая дорогу. Ещё двое гвардейцев замыкали.

Я не думал о задаче.

Осколок в теле — это инородный предмет в продукте. Как кость в рыбном филе или хрящ в мясной вырезке. Я вытаскивал такое тысячи раз — пинцетом, на ощупь, по миллиметру, чувствуя кончиками пальцев, где заканчивается кость и начинается мякоть.

Только мякоть здесь живая. Она дышит, пульсирует, кровоточит. Одно неверное движение — и она умрёт.

Я тряхнул головой и отбросил эту мысль. Нельзя думать о последствиях во время работы. Шеф-повар, который думает «а что если я испорчу блюдо», — уже испортил. Думать нужно о процессе.

Лес расступился, и впереди замерцали огоньки Бобровки.

Лечебница пахла кровью, спиртом и хвоей.

Серый от усталости Панкрат встретил нас на крыльце с засученными рукавами и тёмными пятнами на фартуке. Он увидел меня и с облегчением выдохнул.

— Жив? — спросил я на ходу.

— Пока жив. Я дал ему ещё одну дозу вытяжки, чтобы не проснулся раньше времени.

— Правильно. Если дёрнется на столе — конец.

Я вошёл внутрь, скинул плащ и засучил рукава. Марго подала таз с горячей водой. Я вымыл руки до локтей, как мыл перед каждой серьёзной работой. Обработал их настойкой. Мишка стоял в углу с чистыми холстами в руках, и его большие серьёзные глаза следили за каждым моим движением.

— Матвей, — я кивнул на таз. — Мой руки. Марго, лампы ближе. Все четыре.

Оболенский, Ермолов, страхуйте. Нельзя чтобы он дёргался.

Оболенский молча занял место у левого края. Ермолов — у правого. Два солдата, привыкших выполнять приказы, нашли себе привычную роль. Держать — это они умели.

Свет сомкнулся над столом. Князь лежал без сознания, и его дыхание было таким тихим, что я слышал его, только наклонившись к самому лицу. Серая кожа, покрытая испариной. Старый рубец на боку, раскрытый разрезом Панкрата, темнел в ламповом свете.

Я склонился над раной и посмотрел. Глазами увидел то же, что видел Панкрат, — чёрный край железа в глубине рассечённых мышц, и жилу рядом.

Закрыл веки и активировал сканирование.

Энергия хлынула из меня, как вода из опрокинутого ведра. Система развернула анализ, и перед внутренним взором побежали строки.

Инородный объект: железо, окисленное. Три зазубрины: вверх, вправо, влево.

Окружающая ткань: хрящевой нарост. Плотность — 94 %. Минерализация фактически костная. Свежий разрыв капсулы — 40 % периметра.

«Внешняя стенка кровеносного сосуда порвана.»

«Целостность внутренней стенки — критическая. Критическое истончение на участке в три миллиметра. Прогноз при текущей нагрузке: разрыв в течение двух-четырёх часов.»

Плёнка тоньше рыбьей кожи — последняя преграда, что стояла между куском ржавого железа и смертью Великого Князя.

Я держал сканирование ещё три удара сердца, запоминая каждую зазубрину, угол упора, толщину хрящевого нароста со всех сторон. Потом отпустил.

Мир качнулся и я вцепился в край стола, чтобы не сесть на пол. В глазах потемнело, рот пересох. Сканирование живой плоти жрало энергии втрое больше, чем анализ продуктов, и Система брала своё щедро.

Панкрат смотрел на меня из-за стола.

— Что ты сейчас сделал? — спросил он тихо.

— Посмотрел внутрь, — я выпрямился. — И то, что увидел гораздо хуже, чем вы думали. Железо уже прорвало верхний слой жилы. Стенка держится на внутренней плёнке и она истончена до предела.

Тишина. Только булькал Анисимов аппарат в углу. Мишка прижал к груди холсты.

— Если я потяну осколок — зазубрины порвут плёнку и он истечёт кровью за полминуты, — продолжил я. — Если не потяну — плёнка лопнет сама через несколько часов. Может раньше, если давление начнёт скакать.

— Значит что? — спросил Панкрат со спокойствием. Сотник Владычного полка привык ко всему, потому даже не удивился плохим новостям.

Оболенский стоял у стола и молчал. Ермолов тоже молчал, но слишком напряжённо. Он держал Князя за плечо, и его побелевшие пальцы вдавливались в ткань рубахи.

Я посмотрел на свои руки. Они ещё подрагивали от потраченной энергии, но через минуту перестанут.

— Значит, мне нужно сначала укрепить стенку жилы, — сказал я. — Потом размягчить хрящ вокруг осколка, чтобы зазубрины вышли свободно. Потом тянуть — медленно, по миллиметру. Если хоть один этап пойдёт не так — мы его потеряем.

Я развернул скрутку на соседнем столе. Ножи и пинцеты легли на чистый холст. Рядом поставил алхимические склянки.

— Оболенский, — я не повернулся. — Держи его ровно. Если дёрнется — прижимай к столу, но плавно. Никаких рывков.

— Понял, — тихий ровный голос за спиной.

— Ермолов — то же самое с другой стороны. Матвей — встань слева от меня, будешь держать рану открытой и помогать. Марго — справа, подаёшь то, что попрошу. Панкрат — следи за его дыханием. Если начнёт просыпаться — ещё дозу вытяжки.

— Погоди, повар, ты хоть раз что-то подобное делал⁈ — вдруг булькнул Ермолов.

Я посмотрел на него как на полоумного.

— Нет, конечно, твою мать, — меня это начало злить. — Если в меня не веришь — на, сам делай или заткнись.

Оболенский ожёг гвардейца взглядом и тот благоразумно заткнулся.

Каждый занял своё место. Шесть человек вокруг стола, и тишина такая, что было слышно, как в углу капает конденсат из Анисимова змеевика.

— Ну, отец Панкрат, молись, — выдохнул я, прикидывая в голове что делать. — Без помощи мы его не вытянем.

Панкрат кивнул со всей серьезностью.

— А ты, Анисим, готовься. Скоро будем смешивать.

Бывший алкоголик вытянулся в струнку и кивнул, с ужасом таращась куда-то в угол.