Панкрат работал быстро.

Князя перенесли с лавки на крепкий дубовый стол, который обычно служил для перевязок. Марго уже расставила вокруг масляные лампы — четыре штуки, со всех сторон, чтобы ни одна тень не упала на рану. Бывшая убийца двигалась бесшумно, как двигалась всегда.

Когда-то эти руки держали нож. Теперь подавали Панкрату прокипячённые холсты и чистые щипцы.

Мишка сновал рядышком. Таскал горячую воду из котла, уносил грязные тряпки, не путался и не мешал. При лечебнице мальчишка освоился и помогал чем мог.

Гвардейцы стояли у стен и мешали. Восемь здоровых мужиков в тесном помещении — от одного их дыхания воздух становился спёртым. Панкрат развернулся к Ермолову.

— Троих оставь у двери. Остальных — на двор. Дышать нечем.

Ермолов открыл рот, но посмотрел на Панкрата и передумал спорить. Махнул рукой, и пятеро вышли, загремев сапогами по крыльцу.

Панкрат склонился над Князем.

Всеволод был без сознания. Кожа вокруг старого рубца побагровела и вздулась, мышцы под ней окаменели. Панкрат видел такое не раз — тело пытается защититься от того, что сидит внутри, сжимается вокруг чужого железа.

Он взял узкий нож, с коротким лезвием, заточенным до бритвенной остроты. Марго подала чистый холст, промокнула кожу. Панкрат сделал надрез вдоль старого шва. Марго промокнула снова.

Панкрат раздвинул края раны щипцами и посмотрел внутрь.

— Лампу ближе, — сказал он.

Мишка подтащил лампу. Жёлтый свет упал в разрез, и Панкрат увидел зазубренный кусок чёрного железа, который сидел глубоко под рёбрами. За долгие годы он оброс плотным хрящём. В своё время тело приняло его, обволокло, научилось жить с ним. Но скачка всё сломала — хрящевая капсула лопнула, и острый зазубренный край выполз наружу, упёршись прямо в толстую тёмную жилу, которая шла от печени к сердцу.

Панкрат видел, как жила вздрагивает с каждым ударом княжеского сердца, и при каждом вздрагивании острый край железа чуть вдавливался в её стенку. Ещё не прорезал, но стенка натянулась до предела.

Один рывок — и она лопнет. Кровь хлынет внутрь, двадцать ударов сердца — и Великий Князь Севера зальёт кровью этот стол.

Панкрат взял узкие щипцы. Примерился к осколку, подвёл к зазубренному краю. Железо сидело, как рыболовный крючок, — зубцами внутрь. Дёрнуть на себя — значит протащить зазубрины по стенке жилы. Повернуть — значит вдавить глубже.

Руки Панкрата не дрожали, но то, что он видел сейчас, было за пределами его умений. Тут нужна ювелирная точность, но и она одна тоже не поможет.

Он разжал щипцы и положил их на стол.

Ермолов побледнел.

— Чего встал, сотник? Тяни!

— Сам тяни, — Панкрат выпрямился и посмотрел на него. — Если хочешь государя своими руками прикончить. Видишь эту жилу? Толщиной с мизинец, идёт от печени к сердцу. Железо упёрлось в неё зубцами. Дёрну — порву и кровь хлынет внутрь. Через двадцать ударов сердца он умрёт, и ты ничем кровь не остановишь, потому что это не рука и не нога, а нутро.

Ермолов стоял и смотрел на разрез, в котором блестел чёрный край осколка. Он был солдатом, не лекарем, но даже солдат понимает, когда дело плохо.

— Анисим, — Панкрат повернулся к тощему мужичонке, который стоял у своего аппарата с белым лицом. — У тебя есть вытяжки, которые размягчают мясо вокруг занозы? Чтобы тело само вытолкнуло железо?

Анисим замотал головой.

— Отец Панкрат, у меня от заноз есть. От нарывов есть. Мазь живичная, еловая. Но тут не заноза. Тут кусок железа в палец толщиной. Тут мазями мазать что мёртвому припарка.

— Нужно что-то такое, что войдёт в мясо, размягчит хрящ вокруг осколка и заставит ткань отпустить металл, пробубнил под нос Панкрат, — При этом не отравит кровь и не сожжёт жилу.

Панкрат посмотрел на Марго. Бывшая убийца стояла у стола, придерживая чистый холст на ране. Её лицо было спокойным — она видела вскрытую плоть не раз и вид крови её не трогал. Но глаза были серьёзными.

— Яды я знаю, — сказала она тихо. — Знаю, что размягчает, растворяет и убивает. Но чтобы размягчить и не убить нужна другая наука. Алхимик нам нужен.

— Алхимия, — повторил Панкрат.

Он стоял над столом, на котором лежал Великий Князь Севера, и понимал, что грубой силой эту смерть не победить. Его руки, которые ломали кости врагам и вправляли кости союзникам, здесь были бессильны. Его опыт, который спасал жизни на поле боя, здесь упирался в стену.

Панкрат посмотрел на Мишку. Мальчишка стоял в углу с тазом горячей воды и смотрел на Князя большими серьёзными глазами. Ещё совсем недавно рыжий мальчишка буквально вытащил его с того света. Рыжий мальчишка…

Панкрат посмотрел на Марго, которую тоже спас Сашка. Посмотрел на перегонный куб Анисима, из которого капала тёмная жидкость. Куб, который варил самогон, а теперь гонит лекарства. По рецепту того же рыжего парня.

Вся эта лечебница — живое доказательство того, что один человек умеет делать невозможное из ничего.

Панкрат повернулся к Ермолову и положил ему на плечо руку.

— Слушай внимательно, — сказал он, и голос его был не допускающим споров. Таким голосом он отдавал приказы на поле боя. — Гони в город, в Слободку, в трактир «Веверин». Найди рыжего Сашку — Александра Веверина.

— Повара? — Ермолов моргнул.

— Повара. Алхимика. Единственного человека, который может вытащить это железо, не убив Князя. У него руки точнее, чем у любого лекаря от столицы до моря, и он умеет варить такое, что мертвецов на ноги ставит. Я видел это своими глазами, и не раз.

Ермолов молчал. На его лице боролись два чувства — солдатская привычка выполнять приказы и понимание того, что ему предлагают.

— Не смей ему приказывать, — Панкрат сжал его плечо крепче. — Слышишь? Не смей. Проси. Умоляй, если придётся в ноги падай. Скажи — здесь человек умирает и нужны его руки. Пусть берёт свои травы, мази, ножи — всё, что сочтёт нужным. И пусть летит сюда так, будто от этого зависит его собственная жизнь.

— А если откажет? — спросил Ермолов. — После всего, что Князь…

— Молись, чтобы не отказал, — оборвал Панкрат. — Молись, чтобы у слободского повара милосердия оказалось больше, чем у твоего государя. Потому что если он скажет «нет» — Князю конец. Мне его не спасти.

Ермолов выдохнул. Кивнул. Развернулся и вышел, а через минуту за стеной загрохотали копыта.

Панкрат стоял над столом и слушал, как затихает стук копыт. Анисим стоял у куба с бледным лицом. Мишка сидел в углу и молчал. Тихо булькал аппарат, роняя в миску тёмные лечебные капли.

Великий Князь Севера лежал на столе, и его жизнь держалась на волоске.

Панкрат посмотрел на изломанное лицо Князя, залитое потом и ламповым светом и подумал о том, какая у Господа фантазия — вверить жизнь человека, который хотел сломать рыжего повара, в руки этого самого повара.

Если Сашка приедет — Князь, может быть, выживет. Если не приедет — умрёт до рассвета.

Панкрат закрыл глаза и начал молиться за чужую жизнь, которая стоила больше, чем казалось тому, кто ею владел.

* * *

Ермолов гнал коня так, будто за спиной горел лес.

Ночная дорога летела под копыта. Двое гвардейцев скакали следом, отставая на полкорпуса, и их кони хрипели от натуги, роняя клочья пены на тёмную землю.

Ермолов не жалел лошадей. Не жалел себя. Ветер бил в лицо ледяной ладонью, ветки хлестали по плечам. Одна рассекла щёку так, что по скуле потекло горячее. Он не заметил.

Он думал о Князе.

Если Всеволод умрёт на столе в деревне, вскоре об этом узнают в столице и начнётся то, чего Ермолов боялся больше любой войны. Пустой трон. Наследника нет. Завещания нет. Есть толпа богатеев, каждый из которых считает себя достойным, и двенадцать бояр, каждый из которых готов резать глотки за право посадить своего ставленника.

Кровь потечет реками.

Конь захрипел и начал сбиваться с галопа. Ермолов стиснул бока коленями, вжался в седло и хлестнул по крупу. Конь рванулся вперёд, но Ермолов чувствовал — надолго не хватит. Ещё верста, может две, и он встанет.

Плевать. Дойдёт пешком, если придётся. Доползёт.

Панкрат сказал — умоляй. Сотник Владычного полка, человек, перед которым Ермолов невольно тянулся в струнку, — сказал слово «умоляй».

Ермолов служил Князю одиннадцать лет. За эти годы он входил в любые двери с ноги, брал людей за горло и ставил на колени одним взглядом. Он был жёсткой рукой государя, которая не знала слова «пожалуйста».

Сейчас ему предстояло ехать в Слободку, к парню, которого его государь пытался сломать, и просить этого парня спасти жизнь своему мучителю.

Лес расступился, и впереди замерцали огни. Тёмная громада стен, тусклые факелы на воротах. Ермолов направил коня к боковому проезду, который гвардия использовала для ночных выездов, — стража знала его в лицо и пропустила молча.

Улицы были пусты. Слободка спала.

Дом Веверина он знал. Невысокий, крепкий, с резным крыльцом и красивым забором. Ермолов спешился у калитки, и конь тут же осел на задние ноги, роняя голову. Загнал.

— Ждать здесь, — бросил он гвардейцам.

Подошёл к крыльцу. Постоял секунду, собираясь с тем, что осталось от гордости. Потом поднял кулак и ударил в дверь.

За дверью было тихо. Потом скрипнула половица и послышались осторожные шаги.

Дверь приоткрылась на ладонь.

В щели блеснуло лезвие ножа. Над ножом показалось молодое, хмурое лицо, с тяжёлым взглядом исподлобья. На него смотрел Матвей, первый ученик Веверина.

Мальчишка увидел золотое шитьё на гвардейском плаще, и его глаза стали жёсткими.

«Решил, что пришли арестовывать,» — понял Ермолов. — «Перед финалом. Ночью. По-подлому. И готов стоять в дверях с кухонным ножом против гвардейца в броне.»

Ермолов медленно поднял руки ладонями вперёд, в жесте, которого он не делал ни разу за одиннадцать лет службы.

— Мне нужен Александр, — сказал он, и собственный голос показался ему чужим. — Мы не нападаем и арестовывать не собираемся. Зови его, парень. Ради Бога.

Матвей не двинулся. Стоял в дверном проёме с ножом и смотрел на Ермолова так, как смотрит сторожевой пёс.

За его спиной послышались другие, более уверенные шаги.

Сашка появился в сенях. Он посмотрел на гвардейский плащ с золотым шитьём. На загнанных коней за забором и Ермолова с поднятыми руками. Рыжие брови чуть сдвинулись.

— Матвей, опусти нож, — сказал он негромко. Потом посмотрел на Ермолова. — Говори.

Ермолов сглотнул. Слова, которые нужно было сказать, стояли в горле, как рыбья кость.

— Бобровка, — начал он. — Князь. Старая рана, осколок внутри. Скакал, сорвал с места. Железо вылезло и упёрлось в жилу у сердца. Щипцами не взять — зубцами порвёт. Вырезать нельзя — убьёт. Панкрат пытался…

— Панкрат не справился? — перебил Сашка.

— Он сказал, что грубой силой тут смерть. Нужна алхимия. Он сказал…

Ермолов замолчал. Собрался с духом и произнёс то, от чего его гвардейская гордость скрежетала, как ржавый засов:

— Он сказал что только ты и твои руки могут помочь. Если ты не поедешь, до утра государь не доживёт.

Слободка спала. Где-то за заборами тявкнула собака и замолкла. Лунный свет лежал на крыльце косой полосой, разделяя Ермолова и Сашку.

Сашка стоял на пороге и молчал.

Ермолов смотрел в его ясные спокойные глаза и не мог прочитать в них ничего.

Матвей стоял за Сашкиным плечом с опущенным ножом и ждал. Наверху скрипнула половица — дом просыпался.

А Сашка молчал.

Ермолов понял, что больше нечего говорить. Всё сказано. Просьба произнесена, слова Панкрата переданы. Осталось одно — ждать ответа человека, у которого было больше причин отказать, чем согласиться.

* * *

Привет, ребята.

С сегодняшнего дня главы пойдут через день. Автору, как обычно, надо выохнуть и спланировать сюжет.