Стою, рассказываю про расхождение теории и практики, поглядываю на реакцию сторон.

— В реальности усталость металла начинается не внутри. Гораздо раньше проблемы приходят снаружи. То, что совершенно не учитывают в лабораториях: царапины, коррозия, остаточное напряжение от сварочных швов. Ирина до этого рассказала, как проблему решают сейчас — просто добавляют вес. Но мешает ли это внешним повреждениям? Нет. Запас прочности без контроля поверхности — это Сизифов труд. А вот если мы, например, возьмем азотирование, которое, между прочим, тоже уже используется. Тогда мы сможем увеличить сжимающее напряжение на поверхности деталей, запереть микротрещины и тем самым повысить их живучесть, не тратясь при этом на массу. Нужно приводить примеры, где это могло бы оказаться востребовано?

— Авиация, — задумался и невольно, словно студент, ответил первый профессор.

— Любые моторы, — Ирка, кажется, тоже воодушевилась.

— Это просто никак не доказанные теории, которым совершенно не место на серьезном экзамене, — а вот очкастый профессор убеждаться не пожелал и, более того, явно записал меня в свои личные враги.

— Очень хорошие слова. Может быть, так и зафиксируем?

* * *

Абрам Федорович Иоффе с самого утра заметил, как одна контора начала вести дела у него под носом. И ладно бы попробовали договориться, но нет. Подцепили на крючок старой растраты Арцимовича, как-то привлекли дочь Гоглидзе, поймав то ли на юношеский максимализм, то ли еще на какую гадость. Вряд ли она сама успела натворить что-то серьезное.

Спускать такое было никак нельзя, поэтому Иоффе отказался от встречи в Смольном — что характерно встреча была про урезание бюджетов и по инициативе НКВД, его явно собирались связать по рукам и ногам. А дальше, как ни странно, он просто наслаждался чужой игрой. Сразу стала понятна задумка Арцимовича, решившего завалить и отчислить Антонова. Но студент ловко справлялся, демонстрируя даже не академические знания, а практический опыт их применения. Опыт, которого у него просто не могло быть.

Иоффе даже немного расслабился и упустил момент, когда все изменилось, а еще недавно покладистый студент назвал чушью одну из основ сопромата. Он, впрочем, смог довольно интересно аргументировать свое мнение, но заместитель Щапова был в целом прав, когда сказал, что это не уровень студентов оценивать правоту или неправоту теорий. На мгновение показалось, что выхода нет, но тут сам же Антонов его и предложил.

— Согласен, — поднялся на ноги Иоффе, — Значит, ставим зачет и добавляем пометку, требует практической проверки. А как проверим, соберемся и обсудим все еще раз.

Абрам Федорович двинулся к выходу, на ходу поманив Антонова пальцем. Нехорошо выказывать свою протекцию, но после его появления на этом экзамене, как будто кто-то о ней не догадается. А старому ученому было уж очень интересно, почему его студент принял именно такое решение.

— Неужели, нельзя было поступить по-другому? — спросил Иоффе, когда они немного отошли от аудитории.

— Можно, — согласился тот. — Но я вот подумал. Если есть враги, если они нашли способ давления, то они ведь не остановятся. Отбейся я чисто, и они бы какую-то новую гадость придумали. А так вопрос висит, и…

— Вроде бы проблема, но и отчислить тебя до завершения этой истории уже нельзя, — хмыкнул Иоффе. — Хитро. А еще ты смог навязать своему врагу бой на дружественной территории.

Антонов бросил на ученого быстрый взгляд, благодарно кивнул, а потом встрепенулся, вспомнив о деле.

— По графиту все в силе? А то у нас по нему чуть ли не самые большие объемы, лучше не затягивать.

— Я уже поставил запрос от Ленгорсовета в очередь, — хмыкнул Иоффе. — Завтра в одиннадцать будет первая плавка. Заходите.

— Обязательно буду, — лицо Антонова на мгновение осветилось какой-то искренней детской радостью, напомнившей, что перед Абрамом Федоровичем всего лишь студент. Да, почему-то опытный, талантливый, но все равно.

Иоффе искренне улыбнулся в ответ — давно у него так не получалось. А потом, так больше и не сказав друг другу ни слова, они разошлись на следующем повороте, но… И так все уже было предельно понятно.

* * *

Ирка сама не помнила, как доехала до дома. Почти доехала — Лагунов перехватил ее всего лишь в сотне метров от спасительной двери, вцепившись в ту же самую руку, что и утром.

— И как ты посмела все испортить? — фактически прошипел он. — Теперь, ты хотя бы можешь представить, каких людей мне придется привлекать?

— Отпусти… те, — заставила себя хоть что-то сказать Ирка.

— Дура, — рука мужчины сжалась еще сильнее. — Ты! Теперь! Мне! Должна!

Ирка боялась даже подумать о том, что теперь потребует от нее этот человек, но она знала, что у нее просто нет сил сопротивляться. Нет сил попросить о помощи.

— О, здравствуйте! А я вас видел на работе у отца, — знакомый жизнерадостный голос разрушил напряжение, а потом прямо рядом с ними появился Антонов.

Раньше Ирка не любила его за чванство и полное отсутствие манер, но то, в какой ситуации тот оказался после ареста отца, уже очень напоминало ей то, через что она прошла сама. Ее похитили, а в старой школе сказали, что она этим подставила отца. Ни мать, ни брат ничего не говорили, но она читала в их глазах приговор — бесполезна. Ее обвиняли в том, от чего она сама пострадала, и никто не пришел на помощь. Не пришел тогда, не пришел сейчас.

— Ой, что это с вами? — Антонов сделал еле заметное движение, и Лагунов отшатнулся, тут же отпустив ее руку.

— Что ты сделал? — тот в ужасе смотрел на свой замерший без движения палец.

— Что-то с пальцем? — Антонов снова дернулся.

И на этот раз Лагунов не удержался и вскрикнул от боли.

— Ах ты…

— А девушка не кричала, козел, — неожиданно сбросив простодушную маску, ответил Антонов. Снова быстрое движение, и сразу два пальца Лагунова перестали шевелиться.

— Ты пойдешь за это под арест… Как твой чертов отец… Ахххр!

— Что? Еще пальцы отказали? И снова включились. Интересно, а в чем именно вы меня обвините?

Простой парень, студент буравил взглядом кабинетного, но все равно опытного сотрудника НКВД, и тот ничего не мог ответить. Ирка не могла поверить в то, что происходило у нее на глазах. И в то же время впервые за долгое время она чувствовала себя живой: за ней пришли. Она даже не попросила, а ее спасли.

— Нечего сказать? Тогда идите, — Антонов подтолкнул Лагунова в сторону машины. — И помните свое место. В следующий раз, чтобы навредить мне приезжайте хотя бы на ЗИСе.

Ирка не поняла, почему от последних слов Лагунов разъярился даже больше, чем до этого от сломанных пальцев… Или не сломанных? На вид они снова были как раньше. Впрочем, главное, он отступил. Хотел что-то сказать ей, но поймал взгляд Антонова и передумал.

— 28 марта! Помни, 28 марта твоя защита закончится, и тогда мы поговорим совсем по-другому! — крикнул он уже из машины и сразу же дал по газам.

А Ирка почувствовала, что ноги ее совсем не держат. Было бы очень стыдно сейчас рухнуть на землю, но Антонов подхватил ее на руки и совершенно не стесняясь понес домой. Совсем немного, буквально, пока она не смогла стоять сама, но она словно пролетела. Как же хорошо, что сейчас день, все знакомые работали и не видели этого. И в то же время как же это было приятно. Девушка сама не поняла, когда, оказавшись дома, разрыдалась в голос и впервые в жизни рассказала постороннему человеку о своей слабости.

— Значит, тебя похитили, ты не веришь, что отец может тебя защитить, и от того готова позволять всяким негодяям тобой помыкать?

— Нет… Да. Но я просто не могу ничего сделать.

— Если я пообещаю, что буду тебя защищать, могу я рассчитывать на твою помощь?

— Ты сможешь?

— А ты не видела? И чем дальше, тем сильнее я буду, но мне нужно, чтобы никто не помешал запуску моего прототипа.

— Ты хочешь, чтобы я шпионила для тебя.

— Не недооценивай себя. Ты можешь больше. Сбор информации, слово там или тут, поддержка того, на кого я укажу. Ты станешь моим агентом, вроде тех, кого вербуют люди твоего отца. А я буду тем, кто встанет за твоей спиной, пока ты выполняешь условия сделки.

Антонов был странный. Его предложение звучало стыдно. Однако в то же время именно рядом с ним Ирка впервые за очень долгое время чувствовала себя спокойно. Ради такого, наверно, стоило попробовать.

— Я согласна. Какое первое задание?

— Никакого. Пока просто будь моими ушами. Ну и, когда в ЛТИ начнут набирать студентов на мой прототип, скажи да.

Ирка невольно ожидала какого-то продолжения, но Антонов сказал все, что хотел, и ушел… Словно его никогда и не было. Вот только она-то помнила, что был. Девушка подошла к кровати и рухнула на нее, раскинув руки. Она полежит так совсем немного, минут пять, может, десять. А потом надо будет сходить в гости к Ане и Тане — Антонов не просил ее помощи прямо сейчас, но она сама хотела что-то сделать для него.

* * *

Иду, прокручиваю в голове недавний разговор. Все-таки я не большой спец в вербовке. Да, был у нас фсбшник, любивший поделиться соответствующими историями, у самого у меня десятки лет опыта общения с людьми и умения видеть, что они на самом деле думают… Не слишком много, но некоторые вещи сами бросаются в глаза, если просто смотреть повнимательнее. Ирка Гоглидзе оказалась сломана. Я собирался использовать ее сломанность в своих целях. Не очень честно, не очень красиво, но я здесь и не в рыцаря играть собираюсь. Все ради дела.

Разминувшись на выходе из подъезда с двумя старушками, окинувшими меня подозрительными взглядами, я снова отправился ловить трамвай. Эх, мне бы Лагунова с его «Эмкой» завербовать, но с некоторыми людьми не стоит вести дела даже ради видимого удобства. Так под грохот колес и запах отмокающей после улицы шерстяной одежды я и добрался до Мариинки. В Ленгорсовете меня уже знали.

— К Петру Сергеевичу? — по пути мне задали этот вопрос раз пять.

Забавно, в первый мой приход сюда я сам эту фразу всем говорил, теперь получаю обратно. Круговорот инфильтрации в общество в природе.

— У Петра Сергеевича сейчас Николай Иванович, — секретарша Попкова тоже встретила меня со всем радушием. — Пирожок? Или сразу доложить, что вы пришли?

— Сегодня не срочно, — задумался я. — Когда Петр Сергеевич освободится?

— Где-то полчаса.

— Тогда предупредите его, что я подойду. А пока, — я не мог отвести взгляд от пирожка. Настоящий печеный, не жареный. — Не буду вас объедать. Лучше подскажите, где у вас тут столовая.

— Первый этаж, слева от входа, — секретарша Попкова все-таки всучила мне пирожок и проводила напутствием, чтобы я получше питался.

Все-таки приятная женщина, и волосы у нее свои, зря я на нее в первый раз наговаривал. Невольно задумавшись о том, как наше настроение и отношение влияют на восприятие людей, я спустился вниз, прошел через череду кабинетов, ловко воспользовавшись правилом левой руки. А что? Серьезные лабиринты требуют серьезных решений.

В столовой оказалось удивительно прилично. Я один раз издалека видел столовку ЛТИ, и там была именно столовка. Пар из кухни, длинные столы с лавками и бесконечная толчея студентов, часть из которых умудрялась есть прямо на ходу. Даже суп! Тут же были отдельные столы, чистые скатерти — клеенка, не ткань, но все равно. От недавно помытой посуды шел легкий пар и прямо-таки чувствовала запах чистоты.

Меня встретило несколько удивленных взглядов от занятых столиков, но возмущаться или проверять документы никто не стал. Я спокойно заказал тарелку щей, в которые мне щедро плеснули сметаной, гречку с котлетой из рубленого мяса и винегрет. Не очень впечатляюще для моего времени, но вполне себе для 1939-го. Как подсказала память Антонова: после отмены карточек четыре года назад проблем с продуктами в Союзе не было, и прогресс в деле питания пошел в гору. Или это только семей уровня Антонова касалось? Так-то я видел магазины, и там не сказать, чтобы был перебор с продуктами.

Расплатившись, я отдал за обед два с половиной рубля и пошел за свободный стол, задумавшись о финансовой стороне своей жизни. Крыша есть, на проект мне свои деньги не нужны — кажется, не все ли равно, сколько их будет. На трамвай точно наберется, цены в столовых вполне умеренные. Стипендии в сто пятьдесят рублей, конечно, на все не хватит, но у меня еще остались пара сотен от былой Антоновской роскоши. Вот только если мне траты пока не интересны, это не значит, что они не интересны тем, кого я буду привлекать.

— А с чего это ты решил, что другие хуже тебя? — хмыкнула шиза.

— Что ты имеешь в виду?

— Говоришь, мне деньги не нужны, а других хочешь заманивать сортами колбасы. Не с этого ли снисхождения и начинается контрреволюция?

— Говори серьезно.

— А где я не права?

— Хорошо, скажу сам. Если серьезно, то в атомном проекте достаточно творческой работы, которая будет вдохновлять кого-то и сама по себе, но есть ведь еще и много просто тяжелого труда. Его тоже нужно делать и делать хорошо.

— Думаешь, если человек зальет фундамент, а на нем поставят станцию, он не осознает, что это в том числе и его заслуга?

— Ты же понимаешь, я не про это. Мне больше хочется отблагодарить тех, кто станет хорошо трудиться, создать для них условия.

— Но тогда это вопрос и не про деньги, — буркнула шиза и как будто обиженно замолчала.

Раздражает она, но иногда все-так и польза от нее есть. Вот, помогла осознать, что мое время и 1939 год все-таки отличаются. И, наверно, я не так уж хочу, чтобы некоторые вещи менялись. Меня-то уже не исправить, а вот у других еще есть шанс. Неожиданно взгляд зацепился за пару знакомых лиц, сидящих в самом дальнем от входа углу. Вернее, одно знакомое, другое нет. Агент Романова оставила рабочее месте и хорошо проводила время в компании неизвестно мне молодого мужчины.

— Ревнуешь? — шиза сразу же перестала делать вид, что дуется.

— Нет, конечно. Просто разве ты не видишь разницу? Какой она была с нами, и как ведет себя с этим человеком?

— Моргает ресницами?

— Следит восхищенно за каждым жестом, пододвинула блюдце с хлебом, и разговоры. Ты же слышишь, как они обсуждают Испанию, революцию. И агент, которая точно успела повидать всякое дерьмо, просто искренне сочувствует простым людям. Не разбирает боевые действия, не пытается нащупать причины и связи. Просто за все хорошее, против всего плохого, и неважно какой ценой. У меня аж в нёбе засвербило. Тебе не кажется это странным?

— Тебе не кажется, что ты слишком остро реагируешь?

В этот момент Романова заметила меня и на мгновение застыла. Впрочем, она быстро взяла себя в руки, а через пару минут отпросилась у своего спутника в туалет. И проходя мимо меня, не разжимая губ еле слышно прошептала.

— Антонов, только посмей рассказать кому-то обо мне! Убью, кровью блевать будешь! И ни Гоглидзе, ни кто-либо еще меня не остановят, — и дальше проплыла, словно ничего не случилось.

А вот это была уже настоящая Романова. Впрочем, мне на самом деле было плевать, почему и для кого она играет роль хорошей девочки. Мне с ней в одной кровати не спать, детей не растить.

— Ты просто не давай мне повода, — я ответил так же тихо, но девушка меня точно услышала.

Настроение от небольшой перепалки почему-то не испортилось, а поползло вверх, и я вернулся к кабинету Попкова с хорошим боевым настроем. Причем очень вовремя. Петр Сергеевич как раз выходил из кабинета, прощаясь с незнакомым крупным мужчиной. Хотя нет, его черты лица мне что-то напоминали, и точно… Через мгновение вслед за мной к кабинету подошел тот самый спутник Романовой и крепко пожал руку этому человеку.

— Отец.

— Петр Сергеевич, вы же уже знакомы с моим сыном? Илья Николаевич, 2-й секретарь городского Комсомола. В случае чего всегда можете рассчитывать на его активное участие в любых городских инициативах.

Попков вежливо ответил, но на вопросительные взгляды отца с сыном в мою сторону сделал каменное лицо и ничего не сказал. А этим чем дальше, тем интереснее становилось, кто же это так запросто ходит в Ленгорсовет, но уйти пришлось так и без ответа на этот вопрос.

— Фух, — стоило двери закрыться, как Попков сразу немного расслабился. — Этот Николай Лазутин — человек очень важный и полезный, но какой же тяжелый.

— А кто он?

— Заведующий отделом торговли Ленинградского горкома. Но вам я бы не рекомендовал иметь с ним дело: все-таки его только в 1937 перевели на Фрунзенский район, и такой быстрый рост, — Попков смутился, осознав, что наговорил лишнего вроде бы совершенно чужому человеку, причем со связями в НКВД, но я не стал развивать эту тему, и постепенно повисшее было напряжение сошло на нет.

Тем более, что у нас было и немало хороших тем для обсуждения. Попков рассказал, что Фергана отправила оба вагона, «Светлана» поставила нас в очередь на бериллиевые пластины и даже обещает отгрузить их в течение десяти дней. И чем дальше Попков говорил, тем больше я подозревал, что сейчас что-то всплывет. Не бывает ведь так, чтобы все и везде шло без проблем.

И точно.

— Один вопрос, — Попков подвинул мне лист, куда я ему записал все то, что нужно достать для проекта. — Тут вот значится аргоновая сварка, а что это такое? А то я кому ни звонил, никто не в курсе.

— Аха-ха-ха! — тут же зашлась смехом шиза. — И как ты без аргона будешь соединить бериллий? Придумал отражающий контур, а собирать его нечем! Обычная-то сварка его точно не возьмет.

Мне даже возразить было нечего. А тут еще Попков смотрит, вроде бы и по-дружески, но в то же время и с подозрением.