Пятнадцать лет. Примерно одна пятая средней продолжительности жизни человека. Однако время течет странно: люди ощущают его по-разному в зависимости от обстоятельств. Для ребенка, скорчившегося за партой в последний школьный день, минуты перед звонком кажутся бесконечными. Когда он повзрослеет и достигнет старости, эти минуты превратятся для него в пару секунд.

Пятнадцать лет. Для преподобного Эймоса Флешера они, должно быть, длились целую вечность.

Он висел в паутине мерцающих красных веревок. Его тело съежилось и скрючилось. Ноги, которые когда-то касались земли, теперь болтались почти в метре над ней. Его кожа стала коричневой, сухой и безжизненной, как кусок печенки, забытый в глубине морозилки. Эймос казался каким-то деревянным. Пальцы на ногах были скрючены и загибались кверху, образуя жуткие завитушки, похожие на острые носы туфель джинна. Его губы превратились в прозрачную пленку, зубы потемнели и потрескались. Переплетение красных канатов тихо поскрипывало, как корпус старого испанского галеона в ночном море.

Мика провел лучом фонарика мимо этого ужасного зрелища, двигаясь влево… И у него перехватило дыхание.

– Пэт…

Его дочь стояла позади преподобного. Стояла не двигаясь, с выражением ужаса на лице. Мика шагнул к ней. Луч фонарика осветил еще одну фигуру позади нее. Верхняя часть тела существа была окутана тьмой, его пальцы властно сжимали плечо Петти.

Более могущественная тварь. Флейтист.

– Папочка, пожалуйста.

Мика не знал, сказала ли это его дочь или существо за ее спиной – оно прекрасно умело подражать чужим голосам. Мика поднял руки вверх в знак капитуляции.

– Она – все, чего я хочу.

– Девка, горючка или травка, – сказал Флейтист голосом его дочери. – Ничто в этой жизни не дается бесплатно, папаша.

Мика кивнул. Инстинктивно он знал, что надо делать. Он вытащил нож из кармана и раскрыл лезвие. Подошел к преподобному. Рана на спине Эймоса, сделанная Микой много лет назад, все еще была влажной – сочилась тем, что было в этом теле вместо крови. Мика осторожно прикоснулся к ней кончиком ножа. Мембрана лопнула, и отвратительный нектар потек по телу преподобного. Запах был такой, словно открыли старый гроб. Мика взглянул на лицо Эймоса, гадая, почувствовал ли тот что-нибудь. Веки преподобного были испещрены крошечными сухими трещинками; казалось, что еще чуть-чуть – и они треснут, глазные яблоки потекут по щекам.

Мика снова обратил внимание на разрез. Провел по нему лезвием, рассекая защитную пленку. Что-то свернулось внутри раны, жирное и похожее на слизня – как кошка, растянувшаяся на теплом подоконнике.

– Мика, что ты… – спросила Минерва где-то за спиной.

Существо начало с силой выталкивать себя наружу, сильно сгибаясь и дергаясь. Преподобный беспомощно затрясся. Вторая рана разошлась по его животу, и из разрыва вывалилась высохшая петля кишок. Его промежность пародийно покачивалась. Теперь она, по сути, была просто безвольно свисающей трубкой, похожей на использованный презерватив, и ужасно раздутым и удлиненным мешком с парой катающихся внутри шариков. Мика отшатнулся – зрелище твари, вылезавшей из тела Эймоса, было настолько ошеломляющим, что у него подогнулись колени, страх пронзил мозг. Одно существо решительными толчками прокладывало себе путь наружу, а другое – его помощник – смеялось так же, как его дочь смеялась над Скуби и Скрэппи-Ду, когда смотрела мультфильмы по субботам.

Существо выскользнуло из спины преподобного и приземлилось на пол. Почти в то же мгновение веревки, удерживавшие Эймоса, ослабли. Преподобный неуклюже обвис и рухнул на пол бесформенной кучей.

Затем Эймос Флешер начал кричать.

Его крики пронзали воздух и рикошетом отражались от стен. Сначала они были хриплыми – голосовые связки слишком долго не использовались, – но затем достигли уровня, достаточного, чтобы у человека порвались легкие. Это было невнятное блеяние сумасшедшего – безумие поглотило его целиком.

– Нет, папочка! – визжал он, брыкаясь и извиваясь на камне. – Ты меня больше не любишь, ты не любишь меня, люби меня, люби меня-а-а-а-а!

Мику охватила жалость. Флешер был настоящим дьяволом – самым жестоким человеком, с которым он когда-либо сталкивался, а он за свою жизнь встречал многих, – но видеть его таким, обнаженным и сморщенным, содрогавшимся на полу в каком-то ужасном похотливом ликовании… Мика хотел положить конец его страданиям – хотя бы для того, чтобы Эймос прекратил орать, – но он не мог пошевелиться. Просто стоял и смотрел, парализованный ужасом.

Руки преподобного – коричневые, жилистые, с загнутыми вперед когтями – заплясали в воздухе. Его ноги двигались так, словно он пытался взобраться по невидимой лестнице. Флешер начал раздирать свое изможденное тело. Его кожа рвалась слишком легко. Куски груди и рук отлетали клочьями, словно огромные струпья. Эймос кричал и смеялся, пока у него не перехватило дыхание; тогда он начал беспомощно давиться. Его руки поднялись к лицу, царапая щеки, нос и глаза; те сухо лопнули, как мешки со спорами, выпустив клочья высохших тканей.

– Папа! – провыл он, слепо подползая к существу, которое жило внутри него пятнадцать лет, питалось им, причиняло ему такие мучения, какие не должен испытывать ни один человек. – Пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня, папочка!

Он подполз к мокрому розовому детенышу, воя и брызгая слюной. Флейтист отошел от Петти и с быстрой, методичной легкостью наступил на череп Эймоса Флешера. Раздался тошнотворный хруст. Ноги преподобного, похожие на тростник, задрожали и вскоре перестали двигаться.

Мика ждал, затаив дыхание. Затем обошел извивающегося младенца и подошел к своей дочери. Флейтист опустился на колени, ощупывая остатки расколотой черепной коробки Флешера. Мозг преподобного был бледным и сухим, лишенным влаги, как дешевый крошащийся сыр.

Мика опустился на колени перед Петти и осмотрел ее, ища ушибы или царапины.

– Он тебя как-нибудь обижал?

Пэт покачала головой. Она выглядела одновременно и бодрой, и погруженной в дремотное оцепенение, как будто попала в ловушку очень яркого сна, от которого никак не могла очнуться.

– Ты в порядке?

– Ты здесь? – спросила она. – Ты правда здесь?

– Ты не спишь, милая. Я здесь.

– Мне страшно.

– Мне тоже. Ты даже представить себе не можешь, как страшно.

– Он сказал, что ты что-то задолжал его отцу. Что ты задолжал, папа?

«Все, Пэт. Все, что у меня есть».

– Я знаю, что вам нужно. – Мика повернулся к монстрам – отцу и обожающему его сыну. – Но ты должен отпустить их всех.

Флейтист присел на корточки рядом с младенцем. Некоторое время они безмолвно общались между собой.

– А что, если нам нужны… все? – спросил он наконец.

– Они тебе не нужны, – спокойно сказал Мика. – Никогда не были нужны.

Две твари посовещались еще. Флейтист усмехнулся.

– Да, – подтвердил он. – Нам хватит и одного из вас.

– И вы снимете проклятие. Отмените его.

– Проклятие? – Улыбка тронула уголки рта монстра. – Это нечестно по отношению к моему отцу. Разве он не дал тебе именно то, чего ты хотел?

Мика промолчал. Через некоторое время Флейтист кивнул.

– Как пожелаешь. Мой отец милосерден.

Мика повернулся к Эбенезеру и Минерве.

– Уводите ее. Быстро.

– Мика, нет! – сказала Минерва. – Что ты…

Мика отвернулся, не в силах смотреть на них. Он с самого начала знал, что все должно закончиться именно так. Единственный выход. Существо забрало бы или всех, или одного Мику. Но Мика должен был отдать себя добровольно. И он знал, что существо очень, очень сильно хочет его. Ибо он, несомненно, был единственным представителем своего вида, который когда-либо за всю бесконечно долгую и устрашающую жизнь этой твари смог ее напугать и причинить ей настоящую боль.

Мика повернулся и увидел искаженное болью лицо дочери. Он крепко обнял Пэт. Девочка стояла с прижатыми к бокам руками, слишком ошеломленная и напуганная, чтобы обнять его в ответ. Он почувствовал жар ее тела и учащенное биение сердца и попытался запечатлеть это в своем сознании: ее тепло, ее невинность, всю любовь, которая изливалась из него на дочь.

– Я люблю тебя, Пэт. Я так сильно люблю тебя! И твою маму, конечно. Больше всего на свете. Ты обязательно передай ей это, хорошо? Скажи ей, как сильно я люблю вас обеих. Обещаешь?

Дочь послушно кивнула. Он подумал, осознает ли она, как сильно он ее любит. Способен ли ребенок когда-нибудь понять иррациональную, бесконечную любовь родителей?

– Теперь уходи, – сказал он своему маленькому лучику света. – И никогда не возвращайся. Ты слышишь меня?

– Нет, папочка. Я без тебя никуда не пойду.

– Другого выхода нет, любовь моя. Поверь мне, пожалуйста.

Минерва и Эбенезер стояли в мерцающем свете фонаря. Теперь Мика обратился к ним:

– Идите. Сейчас же. Чего, черт возьми, вы ждете?

– Мы не можем просто… – начала Минерва.

Мика остановил ее взглядом. Она все понимала. Как и Эбенезер. Это был единственный возможный выход. У них на руках были слишком плохие карты, которые им раздали в тот момент, когда Мика согласился отвезти Эллен в Маленький Рай на поиски ее пропавшего племянника.

Мика попытался отпустить свою дочь, но руки не разжимались. Он хотел держать ее вечно. И все-таки он должен был отпустить ее.

Его руки обвились вокруг Петти. Он чувствовал себя так уютно, когда держал ее в руках… в своих руках. Теперь он видел их в мерцающем свете фонаря. Твердые, мозолистые. Руки убийцы… Когда Петти только-только родилась, он никак не мог заставить себя взять ее на руки. Это воспоминание пришло к нему, чистое, как родниковая вода. Мика боялся, что его внутренняя злоба может проникнуть в крошечное тельце дочери. Но в тот момент, когда она родилась, он почувствовал перемену в себе, буквально в каждой клеточке своего тела. Кисти рук, да что там – все его тело неуловимо менялось, чтобы принять драгоценную ношу, которую он получил. Он вспомнил, как подумал, когда доктор передал ему девочку: «Она идеально ложится в мои руки. Они сформировались для того, чтобы я мог ее держать. Так странно. Я даже не думал, что так бывает…»

Мика отпустил дочь. Это было самое трудное, что ему когда-либо приходилось делать.

– Уходи, милая.

– Нет! – закричала девочка, вцепившись в него.

– Мы можем разместить здесь вас обоих, – усмехнулся Флейтист, наслаждаясь трогательным семейным моментом.

– Просто уведите ее, – взмолился Мика, обращаясь к Эбенезеру и Минни. – Пожалуйста.

Они схватили Петти за руки. Крики девочки усилились, когда они потащили ее прочь; ноги Пэт бешено брыкались. Эбенезер что-то прошептал ей на ухо – и Петти перестала брыкаться. Ее глаза засияли в полумраке, и это было самое яркое, что нашлось в этом склепе.

– Я люблю тебя, папочка, – сказала она.

– Пошли мне воздушный поцелуй, милая.

Дочка так и сделала. Мика проследил, как поцелуй плывет по темному воздуху, затем протянул руку и схватил его. Положил в карман последний поцелуй своей дочери.

– Спасибо, солнышко. Мне он был очень нужен.

Его товарищи и дочь продолжали двигаться к выходу. Петти мелко дрожала, все еще не веря в спасение. Ее тело обмякло, как выжатое кухонное полотенце. Минерва шла за ней, ошеломленная и тихо плачущая. Эбенезер замыкал шествие; перед уходом он коротко сочувственно кивнул. Они втроем забрались в туннель. Флейтист последовал за ними, оставив Мику со своим папочкой.

Мика выдохнул. Теперь он взял себя в руки. Расстегнул рубашку в мерцающем свете фонаря. Ребенок издавал чавкающие звуки. Рука Мики дрожала, когда он поднес нож к коже на животе. Видавшая виды шкура, однако. На этой коже остались шрамы и царапины, свидетельствующие обо всем, через что он прошел.

Это нелегкое дело – наносить себе удары. Мика едва ли задумывался о том, как ему вообще нужно это сделать. Даже не допускал таких мыслей. Он резал себя быстро и особо не целясь – так было лучше всего. Быстро и глубоко…

Мика услышал, как веревочная лестница ударилась о камень, когда Петти и Эб с Минервой взобрались по ней. Давай, малыш. Продолжай. Никогда не оглядывайся назад.

Он зашипел сквозь зубы, когда нож вонзился ему в живот. Резко провел лезвием по прямой линии, и плоть с готовностью открылась. Он упал на колени, теряя сознание, когда кровь пропитала пояс брюк. Достаточно ли глубоко? Мика чувствовал, что у этой твари есть любимые методы вскрытия тел.

Он ощутил нежное прикосновение к плечу: с потолка спустилась красная веревка и упала на него. Это было не больно, как теплый поцелуй. Мика отмахнулся от веревки: рано. Осталось выполнить последнее задание.

Мика подтащил свое истекающее кровью тело к рюкзаку и порылся в нем. Его руки сомкнулись на похожем на кирпич предмете, который он нес с собой много километров; теперь он извлек его из рюкзака. Младенец издал удивленное бормотание.

Еще перед тем, как отправиться на поиски Эбенезера, Мика купил это у старого знакомого, встретившись с ним на парковке и расплатившись наличными – такие сделки не должны оставлять следов. Мужчина, с которым он договорился, не задавал вопросов – подобные продавцы предлагали товар, не задумываясь о моральных последствиях. Он лишь сказал Мике, что этого достаточно, чтобы выполнить трюк, который тот сочтет необходимым.

Мика повернулся к малышу. Показал ему, что держит в руках.

– Надеюсь, – с трудом выговорил он, – ты не боишься замкнутых пространств…

– Папа! – взвизгнул Долгоход.

Петти к тому времени уже поднялась по лестнице, хотя ее продвижение замедлилось из-за слез. Девочка посмотрела вниз на монстра, наблюдавшего за их подъемом. Она была поражена: тот кричал как ребенок. Его огромная лунообразная морда была искажена гримасой ярости – выражение лица существа, которое было жестоко обмануто.

Чудовище развернулось и убежало обратно в туннель, рассекая огромными лапами темный воздух.

– Шевелись, – сказала Минни девочке. – Давай быстрее, малышка.

…Семь тротиловых шашек, скрепленных проволокой в связку.

– На сколько секунд поставить таймер? – спросил мужчина, продавший Мике это оружие. Дешевый пластиковый таймер для приготовления яиц – такие можно найти на кухнях по всей Америке – был подсоединен к шашкам и прикреплен клейкой лентой.

– Три секунды, – сказал ему Мика.

– Три? Господи, чувак. Этого времени не хватит, чтобы убежать от взрыва. За три секунды успеешь только высморкаться.

– Три, – повторил Мика.

…Он повернул ручку таймера для приготовления яиц. Младенец тем временем наблюдал за ним. Мика чувствовал его беспокойство – хотя, возможно, существо снова притворялось? Оно начало угрожающе шипеть и поползло к нему. В свете фонаря Мика наконец разглядел его истинную форму: свет пробивался сквозь жировую оболочку, обнажая переплетение плечевых костей и шипастых конечностей. Существо двигалось быстро, его когти цокали по камню. Его голос зазвучал в мозгу Мики:

– О нет, нет, не смей, не смей…

Теперь Мика слышал, как приближается второй монстр. Он представил, как его пасть растягивается в мучительной гримасе, когда чудовище мчится по туннелю на защиту своего драгоценного отца. Оно приближалось, устремляясь к нему.

В этой ситуации нужно было сохранять спокойствие. Это было самое важное. Требовалось продержаться эти лишние полсекунды, даже когда на тебя обрушиваются все молоты ада. Все зависит от этого. Если будешь действовать слишком поспешно, то можешь потерять все.

Огромная тварь ворвалась в помещение, и ее тело нависло над Микой, заслонив свет фонаря. Мика подождал, пока она полностью не оказалась внутри, а затем швырнул тротил в туннель, из которого она только что выбежала, и повернулся к тварям лицом. Мясистое личико малыша исказилось от ярости. Флейтист застыл как вкопанный, на мгновение растерявшись. Мика раскрыл ладони, чувствуя, как кровь стекает по его животу.

Извините, ребята, но это было необходимо.

На лице Мики сияла блаженная улыбка. Он выглядел совсем не таким угрожающим, когда улыбался. И уж тем более не крутым. Эллен всегда говорила, что ему следует почаще улыбаться. И прямо сейчас он улыбался. Для нее.

В пещере прогремел взрыв. Из расщелины вылетел град черной пыли и каменных осколков, разбросав песок широким полукругом. К тому времени Минерва, Эб и Петти были уже далеко от зоны взрыва. Они стояли в ряд, разинув рты, и смотрели, как из пещеры сыплется все больше пыли и щебня. Они слышали, как прогибается скала, когда свод пещеры начал обваливаться.

– Нет, – прошептала Минерва. – Мика… Ох, Мика, что же ты наделал?..

…Мика пришел в себя некоторое время спустя. Он был все еще жив. Это стало для него шоком – не совсем приятным, учитывая обстоятельства.

Фонарь продолжал гореть. Прищурившись, Мика увидел, что тот частично покрыт слоем черной, похожей на уголь пыли. Кто-то смахнул часть пыли и снова зажег его.

Пол был усыпан камнями, их неровные контуры расплывались в свете фонаря. В воздухе висела тонкая дымка сажи. Мика оглядел себя. Неровные края зияющей раны на животе были покрыты коркой такой же черной сажи и напоминали собачьи десны. В нос ударил резкий запах взрывчатки.

Но он все еще был жив. Камера все еще была цела. Она не обрушилась.

Непослушный мальчик.

Этот голос вызвал у него приступ паники.

Ты должен быть наказан.

Он перекатился на бок. Вход в туннель исчез – на его месте виднелся массивный завал, несколько камней из которого выкатились в центр. Значит, сработало… Мика смутно удивился тому, что свод пещеры не обрушился. Впрочем, это существо обладало огромной мощью, поэтому не было ничего странного в том, что оно нашло способ защитить свое логово от взрыва. Ну, Мика хотя бы запечатал их всех внутри.

Он замер, ошеломленный. В тусклом свете фонаря ничего не удавалось толком разглядеть. Что-то коснулось его плеча, и он вздрогнул. С потолка спустилась красная веревка и лизнула его кожу. На этот раз Мика не сопротивлялся. Это было слишком приятно. Опустилось множество веревок, внутри каждой сияли ниточки огня. Они оплели его тело и осторожно подняли. Мика чуть не рассмеялся, хотя истекал кровью. Какое восхитительное ощущение… Они заключили его в любовные объятия. Он не мог пошевелиться. Но в тот момент и не хотел.

Свет фонаря упал на Флейтиста, забившегося в угол. Монстр достал флейту и поднес ее к губам. Инструмент не издавал ни звука, но Флейтист все равно танцевал, дрыгая ногами и шаркая ступнями.

Где-то позади Мики плакал малыш. Он тоже пережил взрыв. Мика слышал, как тот шлепает по земле, приближаясь к нему, хотя и не мог понять, с какой стороны он подходит.

Мурашки пробежали по телу, когда холодный влажный язык коснулся его икры. Мика вздрогнул, ничего не в силах поделать.

«Нет, – подумал он. – Не надо так быстро сдаваться. Дальше будет только хуже».

Его взгляд упал на тело преподобного, покрытое слоем черной сажи.

Намного, намного хуже.

Флейтист перестал играть. Казалось, он не злился на Мику из-за взрыва, который загнал его в ловушку. Возможно, он без труда сумеет вырваться на свободу. Может, несколько тонн развороченной породы и недостаток пригодного для дыхания воздуха ничего не значат для такого монстра… Существо смотрело на него в колеблющемся свете.

– Признаю: ты сильный, – сказало оно с явным восхищением. – Сильнее, чем другие из твоего вида, которых мы встречали.

Малыш издал булькающий звук – знак согласия? Что-то обвилось вокруг лодыжки Мики и безжалостно сжалось.

– Это не имеет значения, не так ли? – спросил Мика.

Флейтист почти печально покачал головой.

– Время и давление способны расколоть самую крепкую скалу, – отстраненно произнес он. – А на самом деле одного времени достаточно…

Младенец скользнул между раздвинутых ног Мики. В свете фонаря, который, как с беспокойством отметил Мика, уже угасал, он совсем не походил на младенца: казался намного старше и выглядел еще более неописуемо. Глаза Мики не могли увидеть его истинную форму… или отчаянно не хотели. Взгляд скользнул мимо этого ужаса, шарахаясь от него, как испуганная лошадь.

Младенец-монстр начал надвигаться, и Мика застонал. Он ничего не мог с собой поделать. Флейтист отступил в дальний угол пещеры, где в скале была выдолблена ниша. Монстр втиснул в нее свое огромное тело, подтянув ноги к подбородку, затем закрыл глаза и затих, точно игрушка в шкафу, ожидающая, когда хозяин достанет ее и снова поиграет с ней.

Пламя фонаря колебалось от неощутимого дуновения ветра. Он скоро погаснет. Мика пришел в ужас при мысли о том, что останется один на один с этой тварью в темноте. Свет делал это не настолько невыносимым. Умрет ли он, когда закончится воздух? Он молил Бога, чтобы так оно и было.

Существо уже добралось до его колена. Его тело было мокрым и жестким, как обнаженное сухожилие. Оно испустило сопящий звук, который могла бы издать собака, роющаяся в объедках под обеденным столом. От этого сравнения Мике стало почти смешно, но вместо смеха он заплакал – и внезапно осознал, что плачет долго и уже не впервые за сегодняшний день. Ну и ладно. Это не имело значения. Он мог плакать сколько угодно.

Пламя фонаря зашипело и затрещало – керосина почти не осталось.

Теперь эта штука скользила внутри него. Было не так больно, как он ожидал. Возможно, красные веревки как-то на это влияли. Мика не осмеливался смотреть, но слышал, как внутри него что-то переворачивается с тихим хлюпаньем. Он сделал несколько судорожных вдохов, как мальчик, который собирается опустить голову под воду, чтобы проверить, на сколько секунд он может задержать дыхание.

«О Боже, – подумал он в отчаянии. – Пожалуйста, пусть они будут в безопасности. Пожалуйста, позволь им жить, не задаваясь вопросами, не отягощая себя слишком тяжелым бременем, без… без… без…»

Свет фонаря погас, и Мику поглотила темнота. В этой темноте раздался голос.

Начнем?