Рано утром, еще до того, как все встали, преподобный Эймос Флешер пересек площадь и направился к домику, где держали мальчика. Вирджил спал на стуле снаружи. И он, и Сирил отказывались находиться с мальчиком внутри хижины даже вдвоем, и уж точно не поодиночке.

Эймос пнул Вирджила ногой. Тот приоткрыл один глаз.

– Что такое?

– Он ночью просыпался?

Вирджил облизал потрескавшиеся губы, свидетельствующие о том, что он всю ночь дышал ртом. Сестра Мюриэль жестоко наказывала детей за эту привычку. Она звала их «ротососами».

– Спал как младенец, – отчитался Вирджил. – Я и звука из хижины не услышал.

– Подожди здесь… – Эймос кивнул.

– Да куда я денусь. Как будто мне охота туда идти!

Вирджил говорил довольно спокойно, но белки его глаз дрожали, как недоваренные яйца. Эймос положил руку на дверную ручку и вздохнул.

Господь любит меня, спасает меня и хранит меня. Аминь.

Хижина состояла из одной комнаты. Илай Рэтбоун лежал в постели в одном нижнем белье. Казалось, он даже не шевелился с тех пор, как Эймос видел его в последний раз. Но на его ногах виднелись свежая грязь и прилипшие к ней сосновые иголки. А ведь еще вчера ноги эти были чистыми – в этом преподобный не сомневался.

Эймос осторожно подошел к кровати, не желая будить мальчика. Грудь Илая едва приподнималась. А может, он умер во сне? Возможно, так было бы лучше для всех. Да, учитывая все обстоятельства, действительно лучше. На все воля Божья.

Илай сделал глубокий вдох и выдох. Что-то похожее на улыбку заиграло на его губах.

Челюсти Эймоса сжались. В нем вспыхнул адреналин. Ему не нравилось находиться рядом с этим мальчиком. Было что-то мерзкое в его исхудавшей фигуре и пепельных волосах.

Доктор Льюис отказался ухаживать за ним. А если бы не Эймос, этот трус и вовсе убежал бы в страхе еще до этих… не совсем приятных событий, произошедших прошлой ночью. И этот человек еще смел звать себя врачом! Лекарем! И при этом чуть не наложил в штаны от вида больного ребенка…

Впрочем, стоит заметить, что Илай заболел чем-то довольно необычным. Даже Эймос чувствовал себя рядом с ним не совсем уютно.

Рядом с кроватью на полу виднелось пятно. Эймос не обратил на него внимания. Глупость. Всего-то кровь несчастного мальчика. Точно такая же, как в жилах каждого мужчины, женщины и ребенка в Маленьком Раю. Вот только прошлой ночью из мальчика вытекало совсем не это, а какая-то черная и густая, как ихор, жидкость.

Надрез сделал Льюис в присутствии одного только Эймоса. Тот выгнал всех остальных – не хотел, чтобы среди людей распространилась паника. Два чужака – чернокожий педик и лысая мужеподобная баба – нашли Илая за часовней. Эймос сам видел, как они пересекали площадь в ночной темноте, – он не спал в это время, прислушиваясь к Голосу. Он уже тогда забеспокоился – никому не разрешалось выходить на улицу в такой час, – но ведь эти трое все равно должны были покинуть Маленький Рай, как только у черного парня заживет лодыжка. Спустя несколько минут Эймос увидел, как они спотыкаясь бредут к часовне с расширенными от ужаса глазами.

То, что преподобный обнаружил за часовней, едва не вывело его из равновесия. Илай Рэтбоун с остекленевшим взглядом, погруженный в море копошащихся насекомых, держал на руках мертвую птицу. Мельком взглянув на жутко постаревшее лицо ребенка и услышав раздраженное шипение и шорох жуков, Эймос ощутил страх, охвативший его душу, словно болезнь, и превративший ее в корчащийся комок, напоминающий посыпанного солью слизня.

– Здравствуйте, преподобный, – сказал Илай. – Соскучились по мне?

Эймос с ужасом осознал, что голос Илая точь-в-точь походил на тот, что говорил с ним каждую ночь.

Эймос понимал только одно: если жители Маленького Рая увидят Илая в таком состоянии, то все, что он с такими трудом и заботой возводил, в один миг рухнет. Страх приведет к дисгармонии, и она послужит толчком к дезертирству. «Дьявол пришел в Маленький Рай», – скажут они. И бросятся бежать, оставив позади все, как крысы, прыгающие с пылающей баржи.

«Это испытание, – подумал он. – Самое суровое из всех, с которыми я когда-либо сталкивался».

Сглотнув отвращение, Эймос потянулся к мальчику. Под сапогами преподобного хрустели жуки. Его затошнило еще сильнее, когда Илай потянулся к нему изуродованным куском плоти, в который превратилась одна из его рук. Эймос уклонился и схватил Илая за локоть. Плоть мальчика была липкой, как у трупа в склепе. Эймос потянул его вверх, движимый одним адреналином, который хлынул в кровь.

Кожа на голове Эймоса горела и зудела, плавя помаду для волос «Даппер Дэн», и теперь та липкими струйками стекала по его лицу. Илай смеялся над ним. Возможно, Эймос тоже смеялся, не осознавая этого… но даже если так, то это был маниакальный смех человека за секунды до того, как он потеряет рассудок.

– Сирил! – заорал он. – Сирил!

Эймосу удалось дотащить Илая до домика без окон – преподобный специально построил его, сочтя, что в такой обстановке место, где можно уединиться, не помешает. Он впихнул мальчика внутрь и вытер руку о штаны. Илай зашатался – его ноги будто не могли выдержать вес тела – и рухнул на пол. Насекомые, облепившие нижнюю часть его тела, разбежались по щелям в полу. Мальчик все еще смеялся.

– Заткнись! – прошипел Эймос. – Закрой свой поганый рот.

Вошел Сирил. Он уставился на ребенка, и из его горла вырвался тонкий стон, больше похожий на писк.

– Привет, Сирил, – сказал мальчик, помахав куском плоти.

– Позовите доктора, – приказал Эймос. – И никому ни слова о состоянии мальчика. Если кто-нибудь спросит – скажите, что он вернулся и с ним все в порядке.

Вскоре прибыл брат Льюис со своим черным саквояжем. Илай уже лежал в кровати, накрытый простыней. Взглянув на мальчика, Льюис побледнел.

– Это Илай? – ошеломленно прошептал он. – Этот чудесный рыжий ребенок?

Илай уставился на Льюиса оценивающими серыми глазами, облизывая губы коричневым языком с восковыми разводами.

– Сделайте что-нибудь, – потребовал Эймос. – Верните его в нормальное состояние.

– Этот ребенок обречен, – отстраненно сказал Льюис. – Его уже не вернуть.

– Верните меня, верните и к себе прижмите… – пробормотал мальчик.

Простыня сползла с груди Илая. Мужчины увидели выпуклость под мышкой мальчика: набухший волдырь, похожий на мясистый воздушный шар, который вот-вот лопнет.

Он… пульсировал. Весь. Как неправильно расположенное сердце. Эймос смотрел на это, испытывая отвращение и восхищение одновременно.

– Бери скальпель, – мягко сказал он.

– Что?

– Разрежь его. Посмотрим, что внутри.

Льюис взглянул на преподобного с нескрываемым ужасом.

– Я не могу…

– У тебя нет выбора, – смертельно спокойно сказал Эймос. – Нужно выпустить яд, гноящийся в этом ребенке.

Льюис расстегнул молнию на своей сумке и достал скальпель, не смея задавать дальнейшие вопросы. Флешер умел распознавать бесхребетные образцы человечества, и Льюис всегда был одним из самых послушных ягнят в его стаде.

Льюис прижал наконечник к плоти мальчика. Набухший шарик вздрогнул. Кожа Илая разверзлась под лезвием, словно по собственному желанию. Небольшим ручейком потекла кровь – черная и свернувшаяся. Мальчик застонал. В комнате ужасно завоняло. В губчатой красной плоти внутри разреза под скальпелем что-то корчилось – красное, как кровавый апельсин.

– Никогда не видел ничего подобного… – простонал Льюис.

Щель расширялась под давлением того, что вырывалось из волдыря. Разрез открывался, как улыбающийся рот, пока…

Личинки. Целая куча их, извиваясь, проталкивалась сквозь разорванную плоть мальчика. Их жирные ребристые тела издавали хлюпающие звуки. Эймос с трудом мог представить себе мух, в которых превратятся эти огромные дряблые твари, когда примут свою окончательную отвратительную форму. В голове возник грубый образ: мухи размером с таракана, откладывающие свои бобовидные яйца в гниющее мясо. Личинки посыпались на пол и корчась стали расползаться по темным углам комнаты.

Эймос стоял ошеломленный, будто замкнутый в пузыре отвращения. Вскоре этот пузырь взорвался, отдавшись в голове преподобного громким «хлоп!», и он принялся топтать мерзких тварей сапогами, наслаждаясь мягкостью их тел, – они лопались, как влажные виноградины.

– Ха! – Эймос рассмеялся во весь голос. – Ха! Ха! Ха!

Из раны мальчика выползло что-то еще. Муха. Огромная. Выбравшись из растерзанной плоти Илая, она расправила крылья – и устремилась прямо на Эймоса. Она ударилась о его подбородок – чуть не влетела ему в рот, боже правый! – и отскочила, взвизгнув, как пуля.

За ней последовали и другие. Комната внезапно наполнилась мухами. Смех мальчика поднялся на несколько октав и слился с их однотонным жужжанием. Звук проникал в уши Эймоса и бился о его мозг.

Доктор Льюис выбежал из хижины, прежде чем Эймос успел его остановить.

Преподобный бросился за ним в погоню.

– Оставайся здесь, – приказал он Сирилу, который стоял на страже у двери. – Никого не впускай.

Эймос гнался за Льюисом через всю площадь. Никто ничего не видел, кроме незваных гостей, которые, скорее всего, не хотели в это ввязываться. Он догнал доктора за складом, где тот рухнул на землю, рыдая.

– Нет, нет, нет, нет… – говорил он, икая между всхлипами. Эймос опустился на колени и провел рукой по потным волосам Льюиса.

– Ш-ш-ш-ш. Ты разбудишь детей. Мы не можем этого допустить.

– Нужно уходить, преподобный! – Льюис поднял на него глаза. Его лицо порозовело до оттенка вареной ветчины. – Этот мальчик… Все это место – раковая опухоль. Мы все из-за него болеем.

– Что за чушь! Ты просто очень перепугался.

– Дьявол здесь, – прошептал Льюис. – Я чувствую его присутствие. Это дьявол забрал бедного мальчика, а взамен отправил нам эту мерзость.

Рука Эймоса вцепилась в волосы Льюиса. Мягко, но решительно он поднял голову доктора, заставив его смотреть прямо себе в глаза.

– Разве не дьявол был с тобой в кинотеатре в Тендерлойне все эти годы? – мягко сказал Эймос. – Там, в темноте, не так ли? Наблюдал за тобой… И он, должно быть, на какое-то время проскользнул внутрь тебя. Разве не так, брат Льюис? Как еще можно объяснить то, что ты сделал с мальчиком в том темном театре с липким полом? Ты же не будешь отрицать, что это был именно мальчик? Совсем юный, если я все правильно помню. Наверное, сбежавший из дома. Светловолосый, с невинным взглядом…

Льюиса начало трясти. Его глаза снова наполнились слезами.

– Это дьявол внушил тебе чувства к этому мальчику. Это дьявол привел тебя туда. Это дьявол расстегнул твои брюки и помутил твой рассудок…

– Остановитесь… – всхлипнул Льюис. – Пожалуйста, преподобный, пожалуйста, остановитесь!

– Это сделал дьявол, а вот Господь привел тебя к моему порогу. И разве я не поступал всегда с тобой честно? Разве я не хранил твои признания и случайные проступки, не рассказывая о них никому, кроме Господа?

– Да.

– Дьявол не проникнет в Маленький Рай, – твердо сказал Эймос. – Я ему не позволю. Если к нам проникла болезнь, то мы должны объединиться под добрым руководством Христа и изгнать ее. Ты понял, брат Льюис?

– Да.

– Мы не можем поддаться страху.

– Я не могу! – всхлипнул Льюис. – Преподобный, я не могу туда вернуться!

Эймос погладил Льюиса по волосам.

– Ну ладно. Но если кто-нибудь спросит, ты скажешь, что Илай идет на поправку.

– Хорошо.

– Его родители еще не вернулись. Больше никому не нужно его видеть. Правильно?

– Да.

– Ты же говоришь это как его врач?

– Да.

Эймос хорошо умел держать стадо в узде. Внимательный пастух не должен жалеть кнута.

Но теперь, через день после этого адского опыта, преподобный столкнулся с еще одной проблемой. Можно сказать, встал на перепутье. Что делать с мальчиком? Вопрос был прост: что лучше для Маленького Рая – живой или мертвый мальчик? Илай мог умереть в любой момент. Даже преподобный, не разбирающийся в медицине, прекрасно понимал, что насекомые в теле – отнюдь не признак хорошего здоровья. Однако, как известно, дети обладают удивительными способностями к восстановлению.

Но ведь… преподобный мог взять дело в свои руки.

Он никогда никого не убивал. Тем более ребенка. Но в одном брат Льюис был прав: Илай уже мало чем походил на ребенка. Дьявол уже добрался до его души. А Эймос не верил в экзорцизм.

Убить человека – дело непростое. Эймос не питал иллюзий на этот счет. Люди – на удивление стойкие существа. Они не хотят умирать – даже праведники, отправляющиеся прямо к позолоченным вратам рая.

Но разве в данном случае это не могло рассматриваться как помощь ближнему? Мальчик тяжело заболел. Он страдал. Убийство – грех? Безусловно. Но как насчет убийств из милосердия? Разве Бог не должен закрывать на них глаза, если это во благо?

Итак, предположим, что Илай умер. Преподобный мог бы просто объявить, что мальчик безболезненно скончался. Бог забрал одного из своих маленьких ангелов. Они устроят похороны (в закрытом гробу, конечно). Похоронят тело в лесу. Со всеми положенными обрядами. Его родители будут скорбеть – если, конечно, они вообще вернутся… А потом все пойдет по-прежнему. Паства успокоится. Эймос введет более строгую политику надзора за детьми… Да. В его голове постепенно возникал план. Но в этом плане он сам играл ключевую роль.

Эймос сел на койку. Мальчик тихо дышал. Сердце Эймоса дрогнуло. По его венам пробежал холодок. Он не понимал, что именно чувствует, и это было странное ощущение. Впрочем, сейчас его мучил вопрос экзистенциального характера.

Чувствовал ли он, что обязан убить этого ребенка ради спасения Маленького Рая…

…или хотел убить его, просто чтобы понять, каково это?

И если первый вариант и так не делал ему чести, то второй и вовсе превращал Эймоса в настоящее чудовище.

Почему бы тебе просто не сделать это, мерзкое маленькое чудовище?

В его голове звучал голос сестры Мюриэль, выкрикивающей свои ядовитые проклятья.

Эймос вынул подушку из-под головы Илая. Покачал ее, словно проверяя, подходит ли она для его целей. Она приятно ощущалась в руках. Глаза мальчика были закрыты, губы сжаты в причудливую улыбку Моны Лизы.

– Ты омерзителен, – прошептал преподобный.

Он понял, что холод, пробежавший по его венам, на самом деле являлся предвкушением. Такое же чувство он испытывал в приюте перед тем, как уколоть булавкой одного из детей Божьих. Он хотел сделать это. Не только потому, что мальчик вызывал у него отвращение. Не просто потому, что это сделает его жизнь намного легче. Эймос хотел убить мальчика, потому что в глубине души ему всегда хотелось убить представителя своего вида. Эймос подсознательно мечтал об этом многие годы, просто он никогда не обращал внимания на эту грань своей натуры. Но стоило ему о ней задуматься теперь, как она стала ясной, как солнечный день, и яркой, как солнце, отражающееся от зеркала, которое было поставлено под углом, чтобы поймать его лучи. В первый раз Эймос оказался в состоянии извлечь выгоду и из убийства. До этого поступок мог удовлетворить его хищные наклонности, да, но это не было достаточной причиной, чтобы пойти на столь радикальный шаг, а вот сейчас он видел в этом необходимость. Это спасло бы все, что он с таким трудом построил.

Убить мальчика. Спасти себя.

Больной ребенок – идеальное начало, не так ли? Ему не придется беспокоиться о том, что Илай будет слишком сильно сопротивляться. Он мог убить его с такой же легкостью, как какую-нибудь подвальную крысу.

– Аминь. – Он накрыл подушкой лицо Илая.

Руки и ноги мальчика оставались неподвижными в течение нескольких секунд. Затем тот ожил. Его бедра затряслись. Он задрожал. Из его подмышки донеслось слабое жужжание. Эймос всем весом навалился на подушку. На его лбу выступили крупные капли пота.

Руки Илая поднялись, чтобы коснуться лица преподобного – нежно, с лаской и любовью. Оплавленный крючок зацепился за кожу чуть ниже глаза. Ах ты, маленький ублюдок! Пальцы другой руки Илая превратились в когти, впившиеся в щеки преподобного.

– Адское отродье! – прошипел Эймос.

Преподобный навалился на Илая с такой силой, что сквозь подушку можно было разглядеть искаженные черты лица мальчика. Гнездо змей извивалось где-то в его брюшной полости, чуть выше паха, трепеща и корчась. Черт возьми, он решился на это! Он действительно вот-вот убьет человека!

Из подмышки Илая вылетело еще больше вялых мух, устремившихся в лицо Эймоса. И все-таки взрослый мужчина был куда сильнее пустой оболочки в форме ребенка, так что вскоре Илай обмяк. Его руки слабо подергивались. Пятки барабанили по койке. А затем вся энергия ушла из его тела.

Эймос будто выдернул блендер из розетки.

Он выдохнул. Его руки расслабились. Мальчик упал на матрас; умирая, его тело, казалось, сдувалось, как продырявленный воздушный шарик. Эймос с содроганием сделал еще пару глубоких вдохов и выдохов. Дыхание вырывалось из груди со странным звуком хныкающего хихиканья: «Хи-а-а-хи-хи-хи-хи-хи…»

Он вытер кровь с лица. Придется придумать оправдание порезам на щеках… Он не мог сказать, что его поцарапала какая-то лесная тварь: в лесу давно не было никаких животных. Да и неважно. Что-нибудь придумает… Чувство восторга уже улетучивалось. Эйфория, в которую он впал во время убийства Илая, спадала. Вместо нее появилась свинцовая тяжесть, словно вены наполнились патокой.

Он убрал подушку. Глаза мальчика были закрыты, в чертах лица застыла смерть.

– Пепел к пеплу, прах к пра…

Глаза Илая открылись. Они были черными – зрачки полностью затопили радужки, и только по краям остались тонкие кроваво-серые полоски. Его рот растянулся в зазывной ухмылке старого ярмарочного торговца, жутко контрастировавшей с юным лицом Илая.

– Хорошо повеселились? – поддразнивающе спросил Илай. – Вам понравилось, преподобный?

Мальчик задрожал от явного восторга. Его неописуемо вонючее дыхание обдало лицо преподобного ядовитыми испарениями. Ухмылка Илая становилась все шире и шире. Он начал хихикать. Этот звук ножовкой прошелся по нервным окончаниям Эймоса. Первоначальное чувство шока и душевного потрясения сменилось ужасом, который покрыл его мозг слоем тьмы, похожей на смолу, заглушив все рациональные мысли.

«Я же отправил тебя в ад», – беспомощно подумал преподобный.

– И вот я вернулся, – сказал мальчик.

Илай потянулся к нему шишковатыми пальцами одной руки, скрюченными, как у старой ведьмы. Ногти были черными, словно под ними запеклась кровь. Преподобный, взвыв, скатился с койки, приземлившись на задницу, и волна боли от удара прокатилась от его копчика до затылка.

Из дыры в подмышке Илая вылетали мухи. Они сгрудились в углах хижины под потолком. Толстое свисающее и колеблющееся одеяло из мух… Тысячи голодных пауков не смогли бы съесть их всех. Комната наполнилась сводящим с ума жужжанием их крыльев.

Илай сел, его грудь дрожала от напряжения. Преподобный не мог отделаться от мысли, что все тело мальчика заполнено мухами: внутренности вытащили и заменили плотной колонией насекомых.

Илай начал издавать звучные рокочущие смешки, сотрясавшие его от макушки до пят.

Преподобный наконец поднялся с пола и на подкашивающихся ногах стал отступать к двери.

– Останьтесь! – с издевкой умолял Илай. – Мне так много нужно вам рассказать…

Преподобный нащупал дверную ручку, открыл дверь, вышел наружу и захлопнул ее. Сирил настороженно смотрел на него.

– Я что-то слышал, – сказал Сирил.

– Вам послышалось. Заприте дверь. Никто не должен туда заходить… – Эймос с трудом сглотнул. – Ни один человек, черт возьми.

Сирил запер дверь на замок. Затем отодвинул свой стул подальше от нее.

– Просто чтобы вы были в курсе, сообщаю: двое из вашей стаи ушли вместе с одноглазым придурком и бабой-чучелом, – сказал Сирил. – Еще вчера.

– Кто? Какие именно?

– Чарли Фейрвезер и Отис Как-его-там. Ниггер и вторая женщина все еще здесь. Жена и ребенок Чарли тоже.

– Значит, они вернутся. – Эймос вновь обрел самообладание.

Пошатываясь, он вернулся в свое жилище. Издевательский смех мальчика продолжал звучать в его ушах. Он был на грани истерики. Ужас закипал где-то в его ступнях, распространяясь вверх по венам и нервным окончаниям, словно распускающийся ядовитый цветок.

Он рухнул на кровать, зарылся лицом в пахнущую сиренью подушку и закричал. В темноте за закрытыми веками он видел, как мальчик открывает глаза – и их раковая чернота заглядывает в его истерзанное, раскаивающееся внутреннее «я».

Вам понравилось, преподобный?

Он закричал так сильно, что у него свело голосовые связки. Он почти не осознавал, что тембр его голоса изменился: крик стал звучать как визгливый безумный смех.