Эбенезер не мог заснуть в свою вторую ночь в Маленьком Раю. Вся кожа зудела, как и заживающая лодыжка. Он скатился с койки и натянул штаны и один сапог. Остальные еще спали. Ковыляя, Эб вышел за дверь.

Дул прохладный ветер. По площади катились клубы тумана – такого густого, что Эб едва видел собственные ступни. Позади него зажегся фонарь и раздался голос:

– Что ты тут делаешь?

Он повернулся и увидел Минерву, направлявшую свет прямо ему в лицо.

– Хватит светить мне в глаза!

Минерва потушила фонарь и обхватила себя руками, пытаясь согреться. Как обычно, она смотрела на него, словно представляя, как его голова будет выглядеть на конце острого кола.

Эб практически не сомневался, что она его ненавидит. В принципе, это было неудивительно – за свою жизнь он вызывал подобные чувства у многих женщин, – вот только ее ненависть не имела под собой никаких оснований. Вполне логично, что она пыталась убить его при первой встрече, – это можно было понять и даже одобрить. Но почему после их знакомства эта ненависть не ослабела? Дело было не в цвете его кожи: Эб мог учуять расиста еще до того, как тот попадал в его поле зрения. И национальность была тоже ни при чем…

– Хотел нарвать тебе цветов, – усмехнулся он. – Таким красивым леди нужно дарить цветы.

– Да ну? – Она плюнула в грязь. – Иди ты на хер.

– И тебе того же, – проворчал он в ответ.

В Маленьком Раю стояла тишина. Светили только сторожевые фонари, развешанные по периметру ограды. Густой туман висел между соснами. Он вихрился и сплетался в странные узоры, словно по мановению таинственных сил, неподвластных пониманию Эбенезера.

И тут они услышали звонкий, певучий детский смех.

Они двинулись на звук. Минерва шагала, а Эб ковылял за ней. Ему не хотелось идти – смех приобрел горловые интонации, и ему это не нравилось, – но ноги не слушались. Он продолжал ковылять, испытывая смутный ужас из-за невозможности остановиться. Фонарь Минервы освещал землю перед ними. Больше никто не проснулся. Эбенезер с Минервой шли вдвоем.

Звук доносился из-за часовни, стоящей в густой тени деревьев у самой ограды, отделявшей комплекс от леса.

Фонарик осветил грубые доски с облупившейся краской. Смех доносился до ушей Эбенезера, словно биение крошечных крылышек.

– Кто тут? – спросила Минерва.

Смех прекратился. Вместо него раздался сухой треск, заставивший Эбенезера представить себе тысячи перекатывающихся и падающих друг на друга мокрых ракушек.

Они обогнули часовню со стороны леса. В тени распятия сгорбилась фигура, окутанная туманом.

– Кто здесь? – спросил Эбенезер.

Луч фонарика робко коснулся этой фигуры. Эб почувствовал, что Минерва с трудом заставила себя осветить это существо, чем бы оно ни было. Свет переполз через стену часовни, осветил голову… Туман отступал, открывая все новые и новые части тела.

Это был мальчик. Он сидел спиной к ним; нижнюю половину его тела скрывал густой туман. Он что-то делал руками. Дребезжащий звук усилился. Эбенезер понятия не имел, что это за звук, но от него заныли зубы.

Они подошли к ребенку, который, казалось, не обратил на них никакого внимания. Ближе… Еще ближе… Мальчик повернулся. Он был обнажен по пояс. Его ребра выпирали, натягивая кожу; та была неестественно бледной, оттенка мыла. Ключицы торчали, словно птичьи клювы. Глаза были серыми, как слизняки.

Минерва попятилась, врезавшись в Эбенезера. Он почувствовал биение ее сердца сквозь одежду – такое сильное, что она тряслась всем телом.

Мальчик улыбнулся, обнажая выпирающие зубы, похожие на ногти слона. Его глаза, судя по всему, пристально изучали их, хотя из-за отсутствия зрачков трудно было сказать наверняка.

Звуки усилились.

В руках у мальчика была мертвая птица с такими же странными глазами, как у него самого. Он нежно гладил ее – спокойный и довольный, как будто держал игрушечную машинку.

С одной его рукой было что-то не так. Казалось, кожа расплавилась. Или затвердела. Или срослась… Пальцы превратились в сплошной комок плоти. И вот этой самой рукой, этими пальцами он продолжал нежно гладить птицу. Позже Эбенезер усомнился, что действительно видел это, – в памяти образовалась темная всасывающая дыра, похоронившая отвратительные воспоминания.

Туман сползал с нижней половины тела мальчика. Наконец белые клочья растаяли окончательно, открывая взору шершавый ковер непрестанного движения.

Жуки. Короеды, тараканы и бог знает что еще – миллионы жуков покрывали мальчика до пояса. Они сгрудились вокруг его бедер, размахивая усиками, бесцеремонно переползая друг через друга, как это бывает у насекомых и как никогда не стали бы делать люди – столь бесцеремонная близость тел любого свела бы с ума. Жуки кишели вокруг ног мальчика, растекаясь веером по небольшому кругу. Большинство из них были коричневыми, как кровавые волдыри, но попадались и белые – то ли личинки, то ли альбиносы. Своими телами они создавали узор, который казался беспорядочным, но если присмотреться, то в их движениях прослеживалось некое подобие организации.

Минерва повернулась к Эбенезеру, ее глаза выпучились от ужаса. Эбенезер и сам едва сдержал крик… Когда он в последний раз кричал от страха? Пожалуй, в детстве, когда думал, что под его кроватью притаился барабашка.

Мальчик посмотрел на них этими ужасными, выворачивающими душу глазами и сообщил:

– Я так счастлив, что вернулся домой!