Оливер Дитрих остановил вместительный «Фольксваген», рассчитанный на большую семью, прямо на трассе, напротив многоэтажного дома, отделенного от проезжей части чередой высоких пирамидальных тополей, и включил аварийку. Сзади, на обочине, он приметил место, где можно было бы припарковаться, но там ему показалось тесновато. В этом году он стал за собой замечать признаки особой, водительской усталости. Она проявляется в нежелании забираться в узкие лакуны между машинами. Орган отмирает вместе с функцией – теперь, в новом помещении клиники у него имеется индивидуальное парковочное место. А дома и так гараж…

Или это возраст? Оливер откинулся на подлокотник и обернулся к жене. Сейчас она произнесет поучительно, что долго в неположенном месте нельзя стоять даже с аварийным сигналом. Он это знает. Но разве он виноват в том, что русские склонны опаздывать? Ничего страшного. Ведь надо быть терпимым, толерантным не на словах, а на деле. Пусть учатся, что ко времени тоже можно относиться по-разному, не только к браку и к религии. Другое дело, что толерантность к другим не означает снисходительности к себе. Им, Дитрихам, присуща точность, и в глубине души он, как и жена, страдает от непунктуальности других.

Мужчина отвел взгляд от жены и, упредив ее реплику, вразумил двух сыновей, Марка и Давида, речью о толерантности к опаздывающим. Интонация у отца была не елейная, но ровная. Он считал, что при воспитании детей ровность отношений важнее эмоциональных всплесков. Каждому из сыновей Оливер поочередно заглянул в глаза и дождался, пока те подтвердят получение сигнала кивком. Жена к этому ничего не стала добавлять. Она отвернулась в сторону подъезда, откуда вот-вот должен появиться новый приятель ее супруга. Ей он еще не знаком, но уже чем-то неприятен.

Оливеру при виде ее волевого, коротко стриженного затылка подумалось, что пора ей самой получить права. Петра утверждает, что испытывает страх от одной мысли кого-нибудь задавить, кошку или человека. Фобия. Пусть так. Но ведь если смотреть на вещи трезво, то он, Оливер, не молодеет. То есть пока, как говорится, тьфу-тьфу. Никогда еще за все годы их совместной жизни он не брал бюллетеней. Он ведет здоровый образ жизни. Он не пьет. Он занимается гимнастикой ушу и почти отучил себя смотреть телевизор по ночам. Но он врач, и он знает, что есть процессы, которых не одолеть одними дисциплиной, свежим воздухом и перекатами энергии «цы». – Петра, все-таки пора тебе в автошколу. Тебя научат хорошо ездить и правильно парковаться. А я тебе помогу. Страх такого рода легко победить организацией. Организация – это уверенность в себе. А уверенность в себе – главное средство против страха.

Женщина резко развернулась к мужу. Он был старше ее, но, если не присматриваться, их можно было принять за близнецов.

Худоба, яйцевидные черепа, продолговатость их лиц, длинная крепкая кость рук и ног, заметные скулы, светлые внимательные глаза.

– Ты же знаешь, у меня не страх, а фобия! Для меня это большой стресс, – возразила женщина, не повернув головы.

– От фобии необходимо избавиться. Иначе она передастся в следующие руки. Марку или Давиду. Или обоим. У меня пациентка – психоаналитик.

Оливер произнес эту тираду как можно тверже. Другая женщина могла бы обидеться, неверно понять, но это уже был бы каприз, и, в конечном счете, ложь. А Петра – он в этом уверен – вполне способна смотреть на вещи трезво.

Жена подтвердила уверенность мужа тем, что оказалась способна к иронии.

– У нее семьдесят два зуба? По половине на сознание и подсознание? А если серьезно, я бы не хотела ходить по этому поводу к психотерпевту. Если ты считаешь, что нам мои права действительно нужны, и ты в одиночку уже не справляешься, я пойду на курсы, – так же твердо и членораздельно закончила жена. Боковое стекло после ее слов слегка затуманилось.

«Я не справляюсь? – про себя возмутился Оливер, – я тянул, тяну и буду тянуть. Но я ведь могу заболеть». Он подумал, стоит ли это произносить вслух, но тут дверь подъезда распахнулась, и оттуда возник тот, кого ожидало в машине семейство Дитрихов.

В глазах Петры отразилась эмоция, для нее редкая. «Что, это тот самый»? Судя по всему, она ожидала чего-то иного. Мужчина, который не спеша к ними приближался, переваливаясь по утиному с ноги на ногу, был невысок, рыжеват, лысоват и с первыми признаками полноты на пока еще крепком теле. Руки «русского пациента» болтались сами по себе, тяжелые ладони то оказывались за спиной, то у живота, то подлетали до самой груди. Они жили каждая своей жизнью.

Петра обладала острым глазом, что вдаль, что вблизи, но она так и не смогла классифицировать выражения его лица. То ли он улыбался, то ли ему просто нелегко было дышать при ходьбе…

– У него сердце нездоровое? – предположила Петра.

– Я знаком только с его зубами, – по привычке точно успел ответить Оливер. Он дантист, а Виктор – его пациент. Откуда дантисту знать про сердце?

Оливер понимает настороженность жены. За десять лет работы с пациентами ему еще не доводилось вот так, на колесах, знакомить их с семьей. Помочь по жизни, если это иностранец или бедный – пожалуйста. Но чтобы вместе с детьми, с женой взять такого на пленэр, за город, в бассейн – такое впервые. Он и сам задает себе вопрос, почему? Почему именно Виктор?

Виктор о гуманитарной помощи не просил. Разве что его коренные зубы. Эти рядовые пехотинцы были убиты русской стоматологией, имеющей пристрастие к оружию массового поражения – амальгаме, и к дрелям вместо настоящих профессиональных бормашинок. Оливеру не было известно, на что живет его новый знакомый, но страховка на лечение зубов – частная, что говорит об определенном достатке. По-немецки он изъясняется свободно, суждения его самостоятельные, и бесспорно указывают на высокий уровень образования. О здешней жизни «русский пациент» высказывает порой здравые, а порой оригинальные суждения. Возможно, в этом все дело.

Об одно из суждений Виктора Оливер однажды споткнулся. С того их сближение и началось.

– Да, Вашим зубам повезло, что они оказались в Германии. Они Вас не раз за это поблагодарят. Я слышал, в России зубы гибнут от недостатка витаминов и от жесткой воды… А люди – от таких вредоносных пломб. У нас уже тридцать лет не ставят пломбы из амальгамы. У нас композиты. Но ничего, я приведу Ваш рот в порядок, – пообещал Оливер новому пациенту после первого же осмотра. Ничего личного. Он всего лишь хотел успокоить этого русского, зримо боявшегося лечить зубы, и так же зримо в этом нуждавшегося. В конце 1990-х годов Оливер работал в большой стоматологической клинике ассистентом главного врача доктора Брандта, и их учили, что приезжие из России очень боятся зубных кабинетов. Больше, чем немецких танков, шутил старик Брандт. Тогда клиентов из России было много. Теперь их меньше. Или они уже не обращают на себя внимания, потому что избавились от страха. Однако Виктора, попавшего к Оливеру, – уже владельцу частного кабинета, – выдал даже не славянский акцент, а учащенный пульс. Осмотрев его полость рта, доктор Дитрих высказал свое суждение, и одновременно постарался успокоить. Тем больше его озадачила реакция «русского пациента».

– У вас композиты, а у нас – композиторы. Дело не в воде. Зубы летят от эмоций, от избытка чувств, проворно сжирающих кальций костной ткани.

Эта логика на время «взорвала мозг» доктора Дитриха, и с этого началось их общение. А поводов для их встреч в кабинете у Оливера поначалу хватало. Первой реакцией врача на возражение этого человека с учащенным пульсом был протест. Это как будто правильно, ровно подвешенную полочку взяли, и чуть-чуть – именно чуть-чуть покосили. А теперь уверяют, что так и должно быть. Протест и даже раздражение, потому что Оливеру в ответе послышалась ирония, а то и насмешка. А насмешка – это недоверие. Недоверие к правильному. Протест, раздражение, а еще обиду. А как же Бах? Как Бетховен? Как Вагнер? Ладно, Вагнера исключим за его взгляды, но Мендельсон, под марш которого брачуется весь христианский мир? Однако Оливер легко одолел такую ненужную эмоцию, как раздражение. В конце концов, человек сформулировал мысль, тезис, который можно постараться понять, разобраться в нем. Обиду он тоже победил рационально. Возвратившись в тот день с работы домой, Оливер уединился в кабинете, вооружился энциклопедией культуры и аккуратно выписал в два столбика знаменитых немецких и знаменитых русских композиторов. Потом, еще подумав, он в отдельную графу собрал сочинителей музыки послевоенных лет. Потом подсчитал и сделал выводы. Если судить по общему числу, то тезис пациента совершенно не выдержал цифири. С СССР Германии оказалось тягаться сложнее, но все-таки и тут, с помощью ГДР, аргумент русского был поставлен на место. Полочка выровнялась. Убеждать Виктора в неправоте Оливер не стал, ему хватило и того, что он в этом убедился сам. И не только поэтому. Оливер добросовестно изучил вопрос в интернете и с другой стороны. И убедился в том, что стресс действительно может разрушать зубы. Поэтому, взвешивая свои «за» и «против» на внутренних весах, он решил для себя, что Виктор хоть и не прав по сути, и несет в себе много изъянов советского восприятия, как его зубы – изъянов советской гигиены, но человек не пустой. Он должен честно сказать себе, что после того эпизода сам приложил руку к тому, чтобы их общение стало развиваться, вплоть до нынешнего выходного дня. Виктор тоже проявлял встречность. Поводом для знакомства с семейством Дитрихов послужила совместная поездка в маленький курортный городок к юго-западу от Кельна, где есть прекрасный бассейн с термальными водами. Вернее, повод – это отсутствие у Виктора автомобиля, чтобы добраться до городка самостоятельно. Кстати, именно русский указал Оливеру на существование прекрасных вод Бад Ара. Известно, что эмигранты порой лучше осведомлены о среде обитания, чем аборигены. Этому есть простое объяснение: одно дело расти в привычной удобренной почве, другое – пробиваться сквозь асфальт. Хотя Виктор не произвел на Оливера впечатление человека, который пробивался сквозь асфальт. Скорее, наоборот, это врачу требовалось пробиваться сквозь ироничную необязательность выводов «русского пациента» к той общей рациональной сути, которая наверняка имеется и к которой у Оливера возникло любопытство. Что движет этим человеком? Что он на самом деле думает о нас? Наконец, возможно ли, что странная его родина вольется в цивилизованную Европу?

Неделю назад доктор Дитрих зачитал Виктору целый список достопримечательностей, посещению которых можно было бы посвятить ближайший выходной, а тот, в ответ, с улыбкой сфинкса упомянул про воды Бад Ара. «Мои русские уверяют, что там очень культурное место». Доктор Дитрих, как обычно, не поверил на слово. Да и что значит «культурное место»? Опять усмешка? Он полез в интернет, но, изучив вопрос, согласился. Отзывы о городке, о бассейне и обо всем оздоровительном комплексе были собраны самые распрекрасные. Однако теперь уже Оливеру не сразу удалось убедить Петру, которая отнеслась к предложению мужа скептически. Семья есть семья, суббота – это суббота, отдых это отдых, а приятели – это хорошо, только это из другого огорода овощи. Но Оливер и тут проявил терпение. Он объяснил, что приятельство развивает не ради приятельства самого по себе, а имея далеко идущую цель. Правда, когда жена уточнила, идет ли речь о новой форме гуманитарной поддержки, (а таковую она всячески приветствовала, будучи женщиной, строго говоря, образцово прогрессивной и по-европейски культурной), Оливер честно ответил, что в данном случае пока имеет место взаимовыгодный культурный обмен. Это с самого начала насторожило, а не заинтересовало Петру, но Оливер успел исправить оплошность. «Русские – наши самые опасные соседи. Нам надо понять, какие они без Путина, на свободе». Упоминание имени русского диктатора возымело нужное действие, и фрау Дитрих согласилась. Детям достойная женщина объяснила, что папа взял шефство над эмигрантом из России. Мальчики поняли, кем разбавят семью в выходной день, и послушно кивнули аккуратно стриженными головами. Дело в том, что раз в месяц, в последнюю субботу, отец семейства с утра, сразу после завтрака, вел Марка и Давида на службу в маленькую католическую церковь возле Люксембургерш-трассе. А после службы они втроем направлялись в общежитие для беженцев, что на Барбароссаплатц, или в приют для бомжей на улице Готтесвег – он там по соседству с таким же двухэтажным борделем. Приют – с синими шторами на окнах, а дом терпимости – с бордовыми. В общежитии и в ночлежке маленькие Дитрихи приучались к христианскому милосердию. Детям беженцев они дарили свои игрушки, а клошаров поили кофе или чаем из термосов. Кофе и чай, бутерброды, оснащенные не дешевой колбасой, им готовила Петра. Иногда раздавали фрукты. Эта суббота была последней в месяце. Крайней, как выражаются нынешние русские, открывшие в себе новое мистическое отношение к родной речи после 1990-х.

Поэтому Марк и Давид с любопытством принялись изучать беженца, усевшегося к ним в машину на переднее сиденье. Таких среди знакомых родителей они еще не видели. В человеке можно было заподозрить чудаковатость, но запах от него исходил совсем не такой, как от мужчин в общежитии. А его взгляд, не оценивающий, хотя и внимательный, не ехидный, но со смешинкой. Такой взгляд им был в новинку, и, встретившись с ним, дети отвели глаза. Младший, белобрысый и вихрастый Давид, так и спросил:

– Мама, почему этот дядя беженец?

Оливер от неожиданности и смущения газанул лишку, все дернулись назад, и сразу дружно качнулись вперед. Давид ткнулся в кресло и скорчил рожу – ау! Марк рассмеялся, ему сделали замечание. Он немедленно изобразил серьезную мину. В лице старшего из мальчиков уже стала заметна продолговатость, свойственная головам родителей…

О вопросе забыли. И вот уже поехали.

* * *

Купальня с водами, богатыми серой, расположена в живописном городке, устроившемся вдоль речки, в низких пфальцских горах, которые иной любитель настоящих высокогорий презрительно и ошибочно назовет холмами. Он не знает, что раньше тут жил вулкан, и ученые обещают, будто лет через восемьсот он вернется и снова напомнит о себе. Жители Бад Ара – пожилые состоятельные пфальцы. Они ходят по прямым аллеям Курпарка, вдоль узкой быстрой речки, они населяют купальни. А туристов больше прельщают местное казино и винотека. В казино можно при везении просадить немалые деньги, а в винотеке на дурака, бесплатно, вдоволь напробоваться арского вина, а то и шнапса, исполненного на браге. Туристы помоложе окрестили завсегдатаев купален «водяными трупами». Те в ответ ничего нового не выдумали, и меж собой называют такую молодежь прощелыгами, памятуя о том, что среди прощелыг вполне могут затесаться их собственные внуки и даже дети. Русской или французской речи, повсеместной, как в Баден-Бадене, тут не слышно. Нет и кожаных курток и молодежных фасонов, джинсов с прорезями и шапочек а-ля Боб Марли, как в Тюрингии, в Бад-Зюльце под Веймаром. Чинная купальня для западно-немецких «шестидесятников», как определил ситуацию Виктор.

Оливер припарковал машину, и выпустил пассажиров. Уже имея навык перепроверок тех определений, которые легко раздавал русский, он еще раз огляделся вокруг себя. И согласился. Пожалуй. Хотя внутри, в купальнях, их ждут скорее «семидесятники». Так он понял про «шестидесятников». Он порадовался за своих мальчиков. Хорошо, что они здесь. Педагогически это правильно. Как-то ему довелось прочитать в научно-популярном журнале, будто беда немецкого общества в том, что дети вырастают вдали от своих бабушек и дедушек, которые предпочитают кататься на групповые экскурсии, от Голландии и Испании до Канады и Новой Зеландии, вместо того, чтобы сидеть с внуками. А у внуков есть прямоугольный друг и воспитатель…

У Марка и у Давида поблизости нет бабушек, и дедушек тоже нет, так пусть побудут вблизи чужих стариков. А в определении Виктора он заподозрил насмешку.

– Когда-нибудь ты, Виктор, тоже станешь «шестидесятником», – мягко пошутил Оливер, когда вся компания направилась к купальням.

– Нет, Оли, я уже никогда не стану «шестидесятником». Мне для этого не хватает веры в либерализм и в превосходство свободного западного мира! – возразил Виктор.

Глава семейства не поддержал наметившийся разговор. Он не мог уловить связь между возрастом человека и верой в либерализм. К тому же его внимание привлекла группа молодых людей, которые выстроились возле входа в купальню с табличками и плакатами. Он ускорил шаг, чтобы разобрать надписи на плакатах. Петра, однако, видела вдаль намного зорче.

– Беженцам из ада – свободный доступ к воде! – громко произнесла она.

Длинноногая и сильная женщина со стальными тренированными икрами нарастила широту шага. Оливер без труда смог ей соответствовать. Детки засеменили за родителями, Виктор же сразу отстал. Дитрихи этого не заметили, и не могли увидеть, как сморщилось, сжевало улыбку лицо человека, тело которого забыло о практике физического напряжения. «Эх, одно из двух. Надо проверить сердце или заняться физкультурой, – прошептал он про себя, – Надо поинтересоваться у Оливера на предмет хорошего сердечника. Кардиолога». Оливер не умел смотреть спиной, и действительно на время забыл про спутника. Его очень волновала проблема беженцев из Сирии и то безобразие, которое европейская бюрократия творит с этими несчастными людьми, уже, вроде бы, вырвавшимися из ада. Он даже сумел обогнать Петру, уверенно пошел на сближение с пикетчиками – их было душ восемь – и обратился к девушке, держащей плакат в худых руках, вытянутых к небу.

– К какой воде? – поинтересовался он.

Девушка вскинулась на него горячечным взглядом, в готовности дать отпор и отповедь очередному местному консерватору. Губы ее сомкнулись в готовности выплюнуть в ответ порцию яда. Но, внимательнее вглядевшись в лицо Оливера, она передумала, распознав в этом человеке, в общем-то, своего, или, по крайней мере, сочувствующего.

– Беженцам из Сирии надо дать бесплатный день в купальне. Хотя бы один день. Им необходимо отдохнуть от войны и отмыться от крови, пролитой тираном Асадом, – похрипывая, выкрикнула она. Проведя в конфронтации с консерваторами, на улице да на ветру, не первый день, иначе говорить она отвыкла.

– А здесь уже есть беженцы из Сирии? – уточнил Оливер, но подоспевшая Петра его перебила.

– Кто конкретно возражает? Купальни ведь не частные, они городские, – громко и уверенно произнесла высокая строгая женщина с короткой стрижкой.

Девушка даже смутилась, не нашлось, что ответить, но ей на выручку пришел молодой человек с отчаянно розовыми пятнистыми щеками. Он поправил очки на толстом, картошкой, носу, откинул со лба волосы и объяснил, что уже первые сто беженцев размещены в соседнем Вайлере, но их – группы молодых Зеленых – запрос лежит на чьем-то чиновничьем столе, в недрах местной администрации. А еще им из надежного источника стало известно, – тут он повысил голос – что старые консерваторы – вот как раз из тех, которые купаются в деньгах и в минеральных водах – категорически против.

– На стройках и в заводских цехах они их себе представляют, а в купальне, возле себя – нет, не видят, – вступила в диспут вторая девушка. Эта была коротенькая, пухленькая, как викторианский пуфик, и плакат у нее был не в руках, а держался на большой груди. Марк с интересом уставился в этот плакат, пока Давид, прижавшись носом к маминой ноге, вслушивался в интонации слов, не всегда ему понятных. «Человечность» он знал, но что такое «бюрократизация»?

– А у вас есть петиция? Обращение? Я подпишу, – предложил Оливер. Ему было ясно как божий день: если есть борьба общественности с бюрократией, должна быть петиция и сбор подписей.

– Я тоже подпишу, – немедленно подтвердила и фрау Дитрих.

Но в рядах пикетчиков возникло движение и даже суета. Наконец, грудастая девушка извинилась, что петицию молодые Зеленые пока не подготовили.

Тогда Оливер достал из кармана визитку.

– Когда подготовите петицию, пришлите мне на мэйл. Я подпишу и отошлю вам. И сообщайте, пожалуйста, как движется дело.

Сочтя историю исчерпанной, он вошел в двери комплекса, к кассе. А Петра – за ним. Один Марк задержался. Отведя глаза от груди зеленой девушки, он теперь засмотрелся на то, что происходило с отставшим русским. Его взгляду предстала такая сцена: Виктор догнал, было, Дитрихов, которых задержали пикетчики, но вдруг увидел черную коротконогую кошку, которая как будто специально притаилась под ногами молодых людей и поджидала именно его, а, дождавшись удобного момента, устремилась наперерез.

– Ах ты, зараза черная! – оскорбил кошку русский. Он ненавидел этих существ за особую вредность, а не из-за одной только дурной приметы.

Вот так специально дождаться, делая вид, что ничего не задумала, и солнышко так приятно припекает макушку размером с пятачок, как затылочек упрямой вздорной женщины – только глаза зажмурить, хвост свернуть колечком, и нежиться. Так нет! Тут как тут, чтобы броситься под ноги.

Виктор, высказавшись по адресу кошки, косолапо побежал ей навстречу, едва отрывая ступни от асфальта, и страшно, как гусь, шипя – кыш, кыш. Но кошка только убыстрила бег. Тогда человек, изо всех сил напрягшись и вытолкнув грузное тело, совершил ускорение, и оказался в точке пересечения раньше нее. Он даже успел хлопнуть в ладоши. Животное наконец восприняло его всерьез, на миг замерло, вжав голову в шею и скособочившись, а потом прыскнуло в ужасе в сторону с пронзительным мяуканьем.

На лбу у человека проступили капельки пота, но его лицо озарила торжествующая улыбка, мол, вот тебе!

Марк догнал отца и, сбиваясь, быстрым шепотом, пока не появился беженец, рассказал о случившемся.

– Папа, зачем он так напугал кошку? Она может умереть? Мы же должны защищать кошек от злых людей?

– Он не со зла. Русские очень суеверные люди, – нашелся Оливер, быстро разобравшись, в чем дело, – Они верят в то, что черная кошка злее белой и приносит беду. Он сам ее боится больше, чем она его. А кто боится, тот старается выглядеть страшным, – успел объяснить доктор Дитрих.

– Но ведь кошке всё равно, что человек думает. Она могла испугаться на всю жизнь. А потом от страха перед человеком меня расцарапает. И маму. Надо людей, которые нападают на кошек, посадить в зоопарк, – членораздельно и как можно громче, чтобы беженец наверняка расслышал, выговорил осмелевший Марк.

Отец собрался ему возразить, что зоопарк или тюрьма – не то место, где можно изменить отношение человека к животному, но не успел.

– Не поверите, Оливер! – обратился к нему подоспевший Виктор, – только что черная кошка чуть не перебежала дорогу. Успел ее погнать. Не поверите: как пересечет такая тварь дорогу, обязательно со мной что-нибудь приключается. И чаще всего с зубами. То пломба выскочит, то еще драматичней. Не зря говорят, мистическое животное.

Оливер кивнул согласительно. Но не поверил. Так и сказал – в приметы не верит.

– Пойдемте, – позвал он всех за собой. Билеты он купил на всех, включая и Виктора.

Оказавшись в купальнях, Оливер взял с собой в компанию Марка и Виктора, и они втроем забрались в ванну с клокочущими пузырьками, вырывающимися прямо из пола. Посетителей было мало, одни пенсионеры, да и те по большей части плескались за стенкой, в открытом бассейне. Изнутри, сквозь высокие стекла, были видны только шапочки и лысые затылки, отдаленно напоминавшие огромную рыболовецкую сеть с раскинувшимися по периметру поплавками. Петра повела маленького Давида в другую купальню, где в воду спущена шведская стенка, и установлены другие простенькие снаряды, предназначенные для оздоровительной гимнастики. Оливеру показалось, что жене русский не понравился. Он перехватил ее брезгливый взгляд, коснувшийся плеч «русского пациента». Что, дело просто в коже на плечах и спине, которая оказалась на удивление белой и сплошь покрытой веснушками? Петру раздражали веснушки, она боялась одним прекрасным весенним утром обнаружить их на себе. Боялась больше, чем килограмма лишнего веса… Доктор Дитрих поймал себя на том, что ему, в общем-то, все равно, понравился ли этот человек Петре или нет. Не в том суть.

Разговор между мужчинами своей чередой, постепенно, снова вышел на беженцев, забота о которых не шла у доктора Дитриха из головы. Поводом послужило его замечание о воде. Вода – как память человечества, она разъединяет континенты, но она и объединяет. Он высказал эту мысль громко, дидактически отчетливо, донеся ее до Виктора и до Марка сквозь шум пузырьков, бурлящих вокруг тел. Лицо Оливера при этом не приобрело выражения какой-либо особой значительности, зато личико Марка, которое ребенок немедленно обратил к Виктору, выразило менторский пафос. Взрослая эмоция на детском лице заставила Виктора улыбнуться, что маленький Дитрих воспринял как непочтение к мудрости, изреченной отцом. Ход мысли Марка сменился, в глазах блеснул недобрый огонек. «А не подрезать ли тебе, наглая морда, под водой трусы? Ты мне еще за кошку ответишь!» На пятачке джакузи осуществить это трудно, но он запомнил свое намерение и затаился.

– Печальная перспектива, Оливер! Если вода объединяет, то мы все потонем в пучине морской. Вода, которая разъединяет, она и поит. А как перестанет разъединять, так и богородице конец. Такая у нас не немецкая диалектика, – возразил Виктор тоном, который усугубил недовольство Марка. Тем более, что «богородице конец» Виктор произнес по-русски. Тут и Оливер ощутил первые признаки раздражения. Он привык к тому, что если ему что-то противостоит, не поддается, то это что-то – твердое, упрямое, имеющее структуру, которую можно понять, изучить ее конструкцию, разобрать и перестроить. Русский же не в первый раз выставил препятствие, которое таковым в полной мере не являлось, он возразил, но не постарался переубедить, он не утрудил себя структурированными аргументами, как будто однажды счел их никчемными и не обязательными в общении. Но тогда как он может рассуждать о немецкой диалектике?

Настроение у Оливера не испортилось – для этого он был достаточно взрослым, дисциплинированным человеком, который умел оставаться в ровном позитивном духе – нет, его настроение, как послушная отвертка в ладони механика, закрепилось в ладони, удерживающей инструмент в едва сжатом кулаке.

– А пошли на воздух, поплаваем в открытой купальне, – предложил он.

– Я пожалуй погреюсь тут, чтобы оправдать все клише – ленивый, мало подвижный любитель порассуждать. Одним словам, сибарит. Предпочту посидеть в пузырях, прежде чем стать «водяным трупом».

Оливер не стал убеждать знакомого, и махнул сыну рукой. Но Марка такое соглашательство отца не устроило, ведь в большой купальне куда как легче было осуществить диверсию… Поймав в воде отца за руку, он сильно дернул за нее.

– Папа, а кто они, водяные трупы? И почему «этот» не хочет к ним? Ленивые позже мрут? – как можно звонче прокричал мальчишка.

Оливер огляделся по сторонам, а потом строго уставился на сына. Был бы Виктор немцем, он бы сделал и ему мягкое замечание за «трупов». Но Виктор – не немец. Поэтому теперь придется терпеливо объяснить сыну, каких трупов имеет в виду гость. Хотя он уже понял, что Марк хитрит и только притворился маленьким. Оливер был убежден, что до последнего винтика разбирается в механике мотивов старшего сына, но прочитать, какой коварный замысел созрел в маленькой желудеобразной голове, оказалось и ему не по силам.

– Виктор, в Москве есть бассейны с минеральной водой, как тут? Там тоже старичков так называют? – вышел из положения Оливер. Произнес он это с особой, «педагогической» ноткой в голосе.

– Понятия не имею. Мы все больше по баням. А там все равно голые, хоть стар, хоть млад. Все живые, пока живы. Хотя у нас, кому побогаче, еще русалки полагаются. Так вот они, эти русалки, совсем не трупы, но тоже холодные. Так вот у нас бывает.

Оливер внимательно и серьезно вгляделся в лицо Марка. Сканирование его успокоило, про русалок тот ничего не понял. И тогда отец, уже сам уверенно взяв в свою ладонь локоть мальчика, поднялся и повел того через воды к переходу, ведущему на воздух.

Виктор проследил за движением прямого и сухого, крепкого тела, и восхитился сдержанной, культурной атлетичностью своего приятеля. И, пребывая в созерцательной рассеянности, не заметил, как к нему самому приблизилась Петра. Рыженький, еще совсем курносый Давид выглядывал из-за ее бедра. От неожиданности, услышав над собой ее голос, Виктор едва не хлебнул пузырей.

– Что же Вы с ними не пошли? – поинтересовалась она. В интонации женщины было легко различить вызов.

Виктор отчего-то смутился. Он не стал повторяться про свою лень, и про водяных трупов, а пробормотал, что слаб в плавании.

– Там старики и те не тонут! – возразила Петра, твердо, не отводя глаз, глядя сквозь его зрачки. Виктор погрузился в воду по самый подбородок, так что защекотало у губ и ушей.

– Если я до старости дотяну, то тоже поплыву, обещаю. Обещаю постараться.

– А что Вам тянуть? Следите за телом, следите за духом. Я считаю так: либо живете, либо изображаете жизнь.

– А в чем разница?

– Разница – в пользе. В продукте жизни.

– Это Вы, Петра, верно указали. Наверное, надо так жить, чтобы и самому успеть пожить, и другим жить дать.

Выражение лица женщины, в общем-то суровое и каменистое, тут смягчилось.

– Это полезный принцип. Если можешь жить хорошо – а мы научились хорошо жить – пусть и беженцы к такому привыкнут. Согласны?

Виктор осторожно вынырнул из воды. Вопрос его подцепил, как крючок рыбешку, и он забыл про свое смущение. На его лице вновь появилась улыбка, объяснения которой никак не находила Петра, и которая стала причиной ее «отрицательного внимания» к нему.

– Я только вот как понимаю. Если в жизнь не играть, а исполнять ее ответственно, с обязательным знанием, что за чем и что плохо для того, чтобы жилось хорошо – обязательно кому-то и помешаешь.

– Это почему? – совершенно искренне ни поняла довода женщина.

Виктор в ответ пожал плечами.

– Не знаю. Может быть, чтобы мы не возгордились, что правильнее других. Вашим беженцам нужен не бассейн, – лицо русского на миг застыло в серьезном выражении.

– А что же им по-вашему надо?

– Петра, хотите, я побуду с вашим малым, а Вы поплаваете с Оливером? – неожиданно соскочил с крючка русский.

Петра задумалась. Прошло время. Хотя в воде оно течет не так заметно.

– Спасибо. Мы сами сейчас идем к нему. Нам с Оливером дети не мешают. Скоро Давид научится плавать не хуже Марка. Немного терпения и труда. Так? – женщина обратила взгляд к сыну, тон ее голоса изменился, снова стал уверенным и строгим.

Виктор выслушал эти слова, а глаза невольно скользнули по смуглым мокрым плечам рослой женщины, и по ее груди, возвышающейся над водой безо всякого стеснения. «Как же они с мужем подходят друг другу! Или они так подогнали себя друг под дружку? Имеется ведь и такой логический вариант», – подумалось ему про эту, в общем-то, сложившуюся пару. Виктор относился к тому разряду одиноких людей, которых чужое семейное счастье не раздражало. Обычно вне зависимости от того, находил ли он привлекательной женскую половину, или нет.

Ему захотелось еще на минутку удержать возле себя эту Брунгильду.

– Петра, моя лень для вашей семьи вовсе не опасна. Тем более, что я не ищу сближения. Я остаюсь на средней дистанции и не потребую опеки. Мне лучше доверять ребенка, чем бельгийскому трудолюбивому чиновнику.

Петра покраснела. Она быстро оглянулась в сторону перегородки, что отделяет внутренний сектор от внешней купальни, и ответила, торопясь в словах, и стараясь не выдать поспешности.

– Я Вас не всегда могу понять, Виктор, но это не так важно. Ведь я не обязана разбираться в стоматологии, чтобы поддерживать Оливера, его проекты. Я принимаю тех, кому он решил помогать. Кроме того, тот, кто не причиняет нам зла, может рассчитывать на нашу доброжелательность и лояльность.

Она произнесла последние слова медленнее и как можно мягче, почти вкрадчиво, но Виктор поймал себя на том, что в них скрыта угроза – мол, не дай бог, если эта крупная самка-воительница с мускулистым прессом и развитыми длинными мышцами рук и ног сочтет, что он – не добро для ее стаи?

С другой стороны, чего ему бояться? Он не желает становиться другом семьи и всё равно останется «проектом Оливера». Это она так деликатно ему только что объяснила!

Интересно, Марк или Давид – это тоже «проекты Оливера», или их общий проект?

Мысль русского, не принимая препятствий и окончательных форм, утекла в обобщённое пространство, в направлении давнего наблюдения, что все немецкое мышление, обучение и устройство нынешней жизни – это набор проектов. Начинаний, коим надлежит иметь начало и конец. Старт, финиш, результат. Желательно, успешный – чтобы подсчитать прибыль и другие позитивные итоги. И перейти к следующему проекту. Но разве жизнь может стать таким проектом? Или проектом проектов? Или даже проектом проекта проектов? Разве реку можно разделить на отрезки? В его представление это не укладывается. Одно лишь такое допущение претит ему.

Петра заметила, как рассеялся, распался взгляд ее визави. Она решила, что русского смутила ее прямота. Она коротко обдумала, не стоит ли ей еще раз объяснить, что она имела в виду. И приняла новое решение.

– В самом деле, Виктор, пять минут позанимайтесь с Давидом, если Вам не скучно, а я схожу в горячий пулл. Давид у нас философ, в отличие от рукодельника Марка. Расскажите ему, как все возникло из воды. У Вас уже очень хороший немецкий. Без старания так не заговорить, Вы на себя наговариваете от ложной скромности. Или от лукавства.

И Петра ушла, довольная собой. Она преодолела себя, и сохранила объективность. А ведь, в самом деле, этот приезжий здорово успел овладеть их сложным богатым языком, которым не всякий-то немец теперь умеет пользоваться. По крайней мере это обстоятельство говорит в его пользу!

Давид тем временем взвесил, чего ему больше хочется, – послушать рассказ нового дядьки о воде, или последовать за мамой.

– Ну что, останешься со мной? Дадим маме поплавать? – подбодрил мальчика Виктор. Похвалу про язык Гете, которая является наивысшей наградой иностранцу, он как будто пропустил мимо ушей.

– Мы его приучаем не бояться иностранцев. С Вами ему полезно побыть, – из лучших, в общем-то, побуждений, и уж по крайней мере не кривя душой, ответила за сына Петра. Она была убеждена в том, что приоритетом в любом действии является польза.

– А вы не думали адаптировать ребенка из Афганистана или из Ливии? – спросил русский, задетый ее словами. Он не желал в ответ тоже задеть женщину, а естественным образом совместил в вопросе размышление о ребенке-проекте и тезис о приучении к близости с иностранцем.

Но Петра не имела возможности вникнуть в его подспудное намерение. Она решила, что русский снова насмехается над ее прямотой, и считает себя умнее их, что ли? Ладно, она сумеет указать «русскому пациенту» на неуместность определенного рода шуток. Если сумел выучить язык, пусть теперь освоит правила общественного договора!

– Я этого не исключаю. Да, это возможно, если Оливер создаст условия. По крайней мере Марку и Давиду это пошло бы на пользу.

– Ну что, останешься с ним? – переспросила она мальчика, но уже другим тоном.

Давид вдруг изобразил гримасу, словно собираясь заплакать, и отвернулся. Собственно, Петра не сомневалась, что младший сын именно так отреагирует на ее интонацию. Так что Виктор все таки на время остался один.

Когда Оливер вернулся с улицы, то застал русского вялым, размякшим, отводящим взгляд. Петра дала понять, что программа оздоровления выполнена и семье пора домой. Оливер, тем не менее, пригласил всех в кафе, но к себе на чай Дитрихи русского не позвали – так и разошлись до следующего раза, вымытые и охлажденные.

После того, как жена коротко и четко посвятила Оливера во время пребывания на воздухе, среди «водяных трупов», в суть ее диалога с русским, его подмывало задать Виктору вопрос – как тот считает, лучше ничего не делать благого, не творить благо по мере сил, умения и возможностей, и тогда мир сам собой станет более гуманным и разумным? Но, застав гостя в апатии, он сдержался. Однако, попрощавшись, все-таки решил про себя, что через неделю позовет Виктора в кафе. Без Петры.

* * *

Но ни через неделю, ни через две недели Оливер не позвонил Виктору. Шел день за днем, и каждый раз находились новые дела. К тому же Петра отправилась на курсы вождения, и ему после работы чаще надо было спешить домой, к детям. И у Виктора текла своя жизнь, жизнь безработного холостяка, самая занятая жизнь, если только не брать в расчет жизнь страховых маклеров и пенсионеров. Так вышло, что этой весной среди знакомых распространилась эпидемия переездов. Трое подряд собрались расширять жилплощадь, и ему пришлось перетаскивать мебель, участвовать во всей сопутствующей суете и последующих возлияниях.

Кроме того, вечерами он провожал женщину. В этом не было ничего обязывающего. У женщины год назад умерла мама, и она переехала в квартиру поменьше, возле Кельнской синагоги. Художница с умным лицом, и глазами, как у большой встревоженной птицы, стала бояться вечерами возвращаться домой. Причиной страха послужило известие, которое пришло от евреев, но с быстротой молнии распространилось среди армян – а она была армянка – напротив синагоги, в парке, кельнские власти стали сооружать контейнер для беженцев-мусульман. И как армянку ни убеждали, посмеиваясь, приятели, что у синагоги всегда дежурит полиция, и что в Германии возле евреев самое безопасное место для армян – она ни в какую. Страшно, и все. «Меня изнасилуют», – говорила она, мрачной убежденностью гася искры шуток и отметая любые аргументы.

Виктор был поначалу с ней знаком шапочно, но услышав такой анекдот во время одного из переездов, взял, да позвонил ей. Бог знает почему, он предложил ей помощь. К тому же, восстановив в памяти ее складный женский силуэт, он счел, что угроза изнасилования имеет под собой почву, хотя бы теоретически.

– А Вы не побоитесь? Вы ведь не богатырь, – серьезно поинтересовалась женщина. Она и не думала его отговаривать.

– Будем бояться вместе. К тому же, изнасилование мне не грозит, – в своей манере подбодрил ее Виктор. Звоня, он не был уверен, что маленькая, себе на уме художница, его вспомнит. Выходит, запомнила. Не богатырь. Точная характеристика. А ведь когда-то, молодой и стройный, жал от плеча двухпудовик…

Пару раз в неделю он стал ездить в центр, к «народной школе», там встречал армянку, провожал ее до дома, и ехал обратно, к себе. Случалось, что поздним вечером они подолгу беседовали по телефону на самые разные темы. Женщина требовала его звонка, желая удостовериться в том, что ее охранитель целым и невредимым добрался домой. Сколько было в этом заботы о нем, а сколько эгоизма, Виктору было безразлично. Тем более, что эти-то телефонные разговоры стоили мессы, подтверждая давно выведенное им правило – хорошее прорастает только там, где ты не ждешь, и только так, как ты не ждешь. Телефонная беседа могла длиться несколько кружек чаю, и женщина, оказавшись в своих стенах, оставив страх за порогом, оказывалась разносторонней, проницательный, остроумной собеседницей. Как еще Бог добра мог отблагодарить немолодого московского инженера, прописавшего себе до конца жизни бессемейное существование?

О чем только они ни беседовали – от разницы между беженцами от османов сто лет назад и нынешними беженцами-арабами до разницы между Цветаевой и Ахматовой – или до разницы между Сталинградом и Новороссией. Но обязательно о какой-либо разнице. Иначе армянка не воспринимала мир… Ей чужды были акварели, где море могло перетечь в небо без яркой линии горизонта… Откуда в Армении море?… Было бы странно иметь другой взгляд на мир, обладая столь выдающейся горбинкой носа…

Прошло еще немного времени, и их беседы стали происходить вне прямой зависимости от провожаний.

Привычки в эмиграции закрепляются быстро. В том числе, привычка к опеке. И когда однажды Виктор услышал в трубке скрипучий, с баском, голос Оливера, с предложением повторить их вояж в Бад Ар, он не поспешил соглашаться на радостях, а прикинул, есть ли у него на это время, и отказался.

– Ты работаешь? – удивился Оливер. Он совершенно не ожидал отказа.

– Ты нездоров? – предположил он, услышав отрицательный ответ.

– Так в чем дело? Мы ведь договаривались.

Он даже проговорился, что инициатором этой затеи сейчас выступила Петра, а если так, то путей к отступлению у Виктора нет.

Этот аргумент действительно возымел на «русского пациента» действие. Виктор вспомнил высокую женщину с капельками воды на мускулистых плечах, и себя, не богатыря, сидящего в пузырьках. Он не поверил знакомому, и задумался, с чего это доктору Дитриху понадобилась уловка, чтобы заманить его в Бад Ар? Ничего не придумав, он согласился. Прежнее любопытство к «немецкой» жизни, отошедшее, было, в тень за разговорами о проблемах армян, евреев и мира, всплыло в памяти, и ему захотелось снова оказаться рядом с двумя большими сухопарыми существами.

В любую субботу, днем, – попытался упростить Виктору решение врач.

– Я уточню и перезвоню, – пообещал русский. То, что у Виктора появилась женщина, Оливеру в голову не пришло.

Так сложилось, что женщина с тонким горбатым носом, с большими черными губами, и с интересом к хорошему красному вину, проговорилась, что в такую-то субботу отправляется на вернисаж в компании художников, и в сопровождении Виктора не нуждается. Возможно, она там останется ночевать…

– Там не надругаются? – злее обычного пошутил он, имея в виду, впрочем, критиков ее художеств.

– Там это не страшно, – в своем стиле парировала она. Виктор перезвонил доктору Дитриху.

Оливер обрадовался, что сумел вытащить Виктора из его логова. Кстати, он вовсе не лукавил в отношении Петры. Просто он не раскрыл все карты. А история с беженцами получила развитие. Оливер не забыл про петицию «Зеленых». Не такой он человек. Делай, если можешь, и сколько можешь, и еще что-то, хоть чуть чуть, но двигай дело к цели. И Оливер вечерами с помощью Марка освоил Фейсбук, а, овладев сетью, окучил своих приятелей-врачей, с которыми когда-то учился, или посещал курсы повышения квалификации. Добрался он и до прежних товарищей по институтской гандбольной команде, и по секции айкидо, где его многие уважали за ровный нрав и крепкие, но ловкие руки. Среди знакомых были профессора, юристы, и даже депутат ландтага – все хорошие разумные ребята. Под петицией, за которую поначалу коряво и неловко ратовали одни молодые энтузиасты, удалось получить несколько весомых подписей, и городская администрация дрогнула. Зарегистрированным беженцам, приехавшим не ранее полугода назад, на месяц дали разрешение по четвергам и субботам, с 13:00 по 15:00, бесплатно посещать все учреждения оздоровительного комплекса. Какой-то злой язык пошутил в Фейсбуке, что решение половинчатое и надо идти дальше – открыть им бесплатный путь в местное казино, но автора этого комментария порядочные люди, и Оливер в их числе, исключили из списка своих контактов. Что касается Петры, то Оливер не покривил душой, ее представив инициаторшей встречи с Виктором. Узнав об успехе акции с подписями, женщина издала победный клич «yes», усилив выдох сжиманием кулаков, как это делают каратисты, и немедленно пожелала, чтобы муж известил об этом русского знакомого. Ей же пришла в голову мысль посетить с детьми и с Виктором купальни в час, присутственный для беженцев. Это удивило Оливера – по его разумению, было бы правильно сначала самим, только с детьми, проверить, что вышло из инициативы с бассейном, а уже потом тянуть туда ироничного гостя с его неустойчивыми воззрениями на политику и размытыми убеждениями. Чтобы окончательно разубедить ее, он припомнил ответ русского на вопрос о Михаиле Горбачеве, тестовый, в общем-то, вопрос, ответ на который для цивилизованного человека, для жителя объединенной Германии, конечно, должен быть очевиден. Виктор же, погрустнев, сказал, что Горбачев по-русски не умел говорить, и думать не мог по-русски, поэтому угробил космос. «А без космоса какая перестройка»? Все наоборот у Виктора в голове уложено. После такого Петра должна была бы согласиться, что «русского пациента» к первой встрече с культурой перестройки беженцев надо подготовить. Но та уперлась – пусть русский увидит проект в развитии, если уже он оказался случайным свидетелем его старта. Пусть увидит результат демократии в действии. Мужу нечем было крыть этот довод. Он обязался позвать Виктора. И добился своего.

Семья в полном составе и при параде выехала в Бад Ар. Оливер – в новом светлом спортивном костюме, Петра в шляпке с красно-белым значком, на котором острый глаз различит три золотые короны. Марк и Давид – оба в парадных белых брючках. Тем досаднее Петре было увидеть старое и небрежное, с провисшими коленями, трико на Викторе. Но собственная досада ее даже порадовала – чем труднее соперник, тем важнее поединок.

А Виктор подумал, что Дитрихи после оздоровительного мероприятия собрались на мероприятие культурное, и никакого смущения от несоответствия не испытал. Чего еще ожидать от старого холостяка? Взгляд Петры он, однако, отметил, но не придал ему значения…

Возле комплекса в Бад Аре снова стояли люди. Посетители из Кельна узнали среди них девушку, которая в прошлый раз митинговала с плакатом. Был там и активист с клочковатой бородкой. Девушка теперь вздымала к небу вывеску со словом Willkommennskultur, «культура «добро пожаловать», раскрашенную в цвета радуги. Она смотрела поверх голов восторженным взором, и Дитрихов не узнала. Не то бородатый. Он сразу вышел из толпы единомышленников прямо к Оливеру с вытянутой для приветствия рукой и словами благодарности. Бледное от природы, аскетичное лицо врача залила краска смущения. Он так быстро осуществил рукопожатие, как будто боялся обжечься. Но молодой человек уже жал Петрину руку, ручки детей и, наконец, дошел до Виктора. Его рыжую ладонь он получил в полное владение и уже на ней решил выразить всю радость и благодарность за действенную помощь, за беженцев, за то, что благодаря ему Германия все-таки не такая, какой ее пытаются выставить в Дрездене пегидовцы[5] и всякие прочие нацисты.

Виктор вслушивался в журчание этого голоса, видел, что взгляды всех окружающих людей обращены к нему, и не спешил избавлять руку. Он подумал – а вдруг действительно надо жить вот так? Просто видеть цель – воспитывать, добиваться ясности, снова воспитывать, добиваться улучшения нравов и жизни, исходя из ясности и собственной убежденности – то есть из чего-то такого, чего нет ни у него, ни у большеглазой горбоносой и черноглазой женщины, пугливой, что лесная птица? Его живой и не дисциплинированный ум представил такую картину – его армянская подопечная – вот тут, в немецкой голубой шипучей воде, среди «водяных трупов», детей и среди беженцев. В темном купальном костюме а-ля 1910-е. С опасливым взглядом и словами об изнасиловании. Виктор не к месту рассмеялся, подчиняясь внутренним течениям. Догадавшись, что его поведение может быть неверно понято, он решил сгладить неловкость, но только усугубил ее вопросом, казалось бы, совершенно безобидным:

– А беженцы? Когда они станут «водяными трупами»?

Он-то, в отличие от Дитрихов, не знал, что дело благополучно разрешилось…

Молодой человек, возможно, деталями местной этимологии не владел и слова про трупов воспринял буквально. Он отдернул свою ладонь, словно обнаружил в ней змею, и растерянным взглядом стал искать Оливера. А тот как раз умело развернулся спиной. Кончики его ушей побагровели, шея одеревенела. Тогда парень обратился лицом к Петре, не успевшей или не стремившейся прятаться.

– Наш русский гость хочет узнать, много ли уже прошло беженцев, – вмешалась женщина.

– Ах, ясно! – обрадовался парень, и пустился в объяснение, – нет, пока мало. Мало местных. Мы до них еще будем доводить. Будем приглашать и даже приводить. Я сейчас уточню число…

Он собрался снова завладеть рукой Виктора, но тот, пятясь, поспешил за Оливером, исполнив дугу за спиной Петры. Русский догадался, в чем было дело, и тем более хотел избежать чужой славы. К тому же в самой затее он еще в прошлый раз заподозрил изъян. Не то, чтобы он был бы против возможности для сирийцев и афганцев попользоваться настоящим европейским курортом, нет! Если уж пустили в страну, так что же не давать? Пустили – терпите, господа немцы… В любви имеют право присутствовать суицидальные мотивы. Нет, его больше беспокоил чахоточный блеск в глазах защитников беженцев. Не логика, но жизненный опыт говорил, что этот блеск свидетельствует о не совсем здоровой, хищной и нелинейной любви… к себе. В их риторической убежденности в собственной единственной правоте ему чудилась коварная конструкционная ошибка и даже опасность. Хорошо, если эта ошибка сулит супицидальный финал, тем более символичный при виде «водяных трупов». А если «рыцари толерантности», не выдержав отсутствия взаимности в любви, столкнувшись с тем, сколь сильно Земля отличается от глобуса, назначат виновника, возьмутся за копье, оседлают старую кобылицу и снова на войну? Тайным третий глазом Виктор стал присматриваться к окружающим именно на этот предмет. Вот Петра – эта достойная женщина на самом деле видится вдохновительницей крестового похода. «Что-то подсказывает мне – «копье толерантности» она направит в меня. Все стало в жизни наоборот…», – про себя пошутил он.

Виктору не терпелось в воду, где можно побеседовать с Оливером. В приятеле он кстати, не видел скрытой воинственности. Хотя о политике, о беженцах он и с ним беседовать не стал бы, боже упаси. Это сейчас у немцев больная мозоль, а мир спорами не изменить. Но ведь можно поговорить отвлечённо – о природе человеческой? Существует ли некий правильный образ жизни? По сути новый мир – мир компьютера, а там в основе – двоичная логика, логика «да» или «нет». Правильное существует в виде атома, единицы, которая индивидуальна, хотя ей доступно химическое взаимодействие с другими единицами, она может отдать энергию для всеобщей электрификации – то есть с общественной пользой. И такая атомарная форма существования – это как раз жизнь как проект. Начало и конец.

Единица в случае успеха, иначе ноль. Ноль. Неправильный образ жизни. Или жизненная суть – это суть волны? А эра компьютера – тонкая пленка на поверхности поэтического океана? Жизнь как форма существования не вполне индивидуальна. Она складывается из наложения фаз – я – это и я сам, но это и бабушка из Бреста, и запах божественных драников с ее чугунной сковородки на ручке, длинной, как черенок саперной лопатки, и прадедушка из Санкт-Петербурга, в мундире инженера-железнодорожника с удивительной пуговицей, где топор перекрещен с якорем, и его пропыленная фуражка, которую отец передал тебе на десятилетие, это и дядя, насквозь прокуренный в казлаге, – он сам успел подарить тебе армейский бинокль, но на совершеннолетие… Семейный фотоальбом на чердаке. Твои собственные неосуществлённые помыслы, катящие волну к какому-то берегу. Почему-то до Германии. Волна не заканчивается, ее суть не определяется ни единицей, ни нулем, и она не начинается рождением атома. Это жизнь только с определенной вероятностью осуществления, и потому она не допускает совсем уж серьезного отношения к реальности, к «своему проекту» – потому что такая реальность – только одна из возможностей, которую взялся осуществить «вроде бы ты».

Господи, как быстро могут в праздную голову приходить всякие умности, и как мало от них бывает прока… А, с другой стороны, в этом спасение от атомов и единиц, когда нечто возникает безо всякого прока, и растет себе в праздной головушке – потому что все, от чего ожидается прямая столбовая польза, кривой дорожкой принесет и вред. Тем же беженцам субботние воды с наилучшими побуждениями еще выйдут боком.

Оливер обрадовался, когда Виктор по пути в кабины для переодевания оказался возле него, и завел разговор не о Сирии, не о битве мировой бюрократии с мировыми лево-консерваторами (сколько прежде ни пытался объяснить этот термин «русский пациент», Оливер, как ни силился, не мог его понять – ведь политик может быть либо левым, либо правым, и никак не лево-правым, даже если в России все перепутали и левых сочли правыми, и наоборот), а о физике, о науке – так он понял заход про атомы и про волны. Уши у него все еще горели, поэтому возможность отвлечённой беседы его обрадовала. И мужчины зацепились языками, задержались, пока Петра сама, не дождавшись их, вывела мальчиков в купальню.

Но радость Дитриха была преждевременной. Оливер увлекся спором с удивительным человеком, у которого в голове хранится целый архив восхитительных знаний, и который относится к ним безалаберно, как прежде к собственным зубам – Дитрих никак не хотел согласиться с той вольностью, с которой «русский пациент» обращается с фактами физического мира, с той легкостью, с которой тот рождает аналогии, проводит параллели, обходясь без фундированных аргументов. Как можно просто так качества физического мира перенести на человека? Доктор Дитрих отчасти извинял это обстоятельство предположением, что Виктор, вероятно, носитель какой-нибудь поэтической профессии. Он слышал о том, что среди русских эмигрантов больше поэтов, чем автомехаников. Однажды он поинтересовался у пациента, в чем его ремесло, а тот от ответа ушел. Может, журналист? Или писатель? Человек свободной профессии… Уж точно не инженер по машинам и механизмам. Но даже поэт, а тем более журналист должны уметь алгеброй поверять гармонию… Ну как так, образованный человек, а не понимает – если бы автомобильный мастер чинил машину, опираясь на параллель между мотором и сердцем, между кондиционером и горлом, они бы до бассейна не доехали. А добрались бы до кладбища.

Оливеру ущербность и бесполезность бесшабашного обобщения на примере с автомобилем стала особенно очевидна, и то, что она не убедила Виктора отказаться от какого-то «гармонического» отношения к практике, в конце концов вызвало в нем раздражение. А манера русского широко растягивать рот в стремлении особенно ясно артикулировать слова, будто препятствием в понимании служит его немецкое произношение? Вовсе нет. Препятствием служит упрямство в заблуждении. А при чём тут несчастные древние греки, которые, если ему верить, могли проводить точные астрономические расчеты и создавать сложные механизмы, исходя не из строгой арифметики, а из представлений о гармонии, о пропорциях и о подобии? Это уже слишком. Это абсурд, абракадабра и даже что-то небезопасное, анархистское. Помимо раздражения, Оливер ощутил логическое превосходство, превосходство своего рассудка и даже больше – своего подхода – над мыслительным аппаратом и подходом Виктора. При всём его широком кругозоре. Что за подход – символическое значение реальности? Что за заглавие? Почему он, доктор Дитрих, врач, интеллигент 21-го века, должен допускать, что истинная жизнь и ее цели соотносятся с проживаемой жизнью, как траектория мухи или пчелы, и ее проекция на стекло, на плоскость? И единственное, что остается наблюдателю – это искать в проекции закономерности – что есть занятие столь же увлекательное и, бывает, самосогласованное, сколь и пустокружное. Почему он должен соглашаться с тем, что поступательное развитие знания и науки не приближает к пониманию себя? Символ это символ, реальность это реальность. А так – опять какая-то мистика. Оливера подмывало перебить Виктора, располовинить его фразу, заменить в ДНК мысли, составленной из слов, ошибочный ген на ген верный. Но, из благородства, он как можно реже пересекал речь оппонента, удерживая себя соображением, что тому надо дать возможность высказаться. Поэтому и затянулась их беседа, внешне протекавшая благочинно и ровно. А раздражение он унял воспоминанием, что в каком-то смысле русский взят под опеку. А зачем брать под опеку того, у которого в устройстве нет дефектов! И совсем не обязательно ждать от подопечного признания этого факта!

Наконец, они вспомнили о Петре. «Вау, как мы заболтались!», – воскликнул Оливер, осознав себя во времени – благо, над его головой тикали часы с серым круглым циферблатом и черными огромными стрелками. Он прихлопнул ладонью по голой ляшке и двинулся вглубь купален, искать жену. Виктор последовал за ним. На сердце его вдруг стало не вполне спокойно, как во внезапном предчувствии скорого разряда молнии.

Оливер нашел семью на улице, во внешней купальне. Жена цаплей стояла в воде, с подчеркнуто доброжелательной улыбкой на губах. Мальчики, оба по правую руку от нее, тихо сидели по самую шею в воде. Оба выставили вперед нижние челюсти, как будто зачерпнули ими воды. А перед женщиной трое молодых людей, юношей, громко и нарочито гогоча, гримасничали и жестикулировали, то ли в чем-то убеждая Петру, то ли дразня ее. Появление Оливера их не смутило ни в малейшей степени.

– В чем дело? – ровным тоном поинтересовался муж.

– В чем дело? – передразнил его заводила, кучерявый паренек лет пятнадцати.

– Пожалуйста, Оливер, не надо никакого давления. Эти юноши впервые видят в бассейне женщину.

«Зенцину, зенцину, фак, фак»! – поганеньким, юродивым фальцетом взвизгнул кучерявый.

– Это нормально – в таком возрасте мальчишку с трудным детством, неблагополучным детством, интересуют зрелые женщины. А у восточных мальчиков – ранний пубертет, – словно не обращая внимания на гогот, разъяснила Петра. И, без паузы, будто продолжая с улыбкой ту же фразу, она заговорила с юношами по-английски – что-то про пользу солей и серы в этом бассейне. Виктор, наблюдавший за сценой со стороны, отметил, какая она умелая и твердая воспитательница.

– Давайте я научу вас правильно плавать, – тоже по-английски подхватил ее тон Оливер.

Но заводила смерил Дитриха-старшего таким долгим и презрительным взглядом, что Виктор, его перехвативший, усомнился, а юноша ли это? Не взрослый ли недоросток? И чем педагогичнее вели себя Дитрихи, тем сильнее укреплялось это его опасение.

А кучерявый смуглыми руками (пальцы с внутренней стороны ладоней были светлыми, словно ими мяли мел), как будто обозначил и погладил мнимые большие груди, и причмокнул так, словно он кормится грудью – этот жест он адресовал не взрослым, а Марку и Давиду.

Старший из сыновей выжидательно посмотрел на мать, потом на отца – как они ответят, как себя поведут? В школе он уже встречался с такими мальчишками, но до сих пор не знал, как ему их перестать бояться – ему было очень сложно – в общем-то, его убедила жизнь, что они – нормальные – так на них смотрят и другие школьники, и учителя – но если они нормальны, то почему он, Марк, боится их, как боится собак без ошейника? Нет, как боится собак, похожих на поросят, с розовыми глазами?

– Оливер, попробуй им еще раз объяснить, что научиться правильно плавать – интересно и полезно. А я займусь детьми, – четко выговорила Петра, не отводя взгляда от лица юноши, и прикрыла собой сыновей. Она наметила отвести их в обход клики во внутреннюю купальню.

Но заводила, распознав это намерение, плюхнулся в воду, в два гребка оказался возле Давида и плеснул ему в лицо снопом воды.

Мальчик заплакал. Клика загоготала с удвоенной силой.

– Эй, – повысил голос Оливер и погрозил пальцем, но этот жест не возымел на парней никакого действия. Тогда Оливер шагнул к вожаку. Но клика во мгновение ока дружно расширила полукруг, продемонстрировав высокую координацию при таком маневре.

– Ты накажи меня! А я фрау Меркель пожалуюсь. Она нас пригласила, она за нас в ответе! – на неожиданно сносном немецком выпалил наглец.

– Ты не умеешь плавать? Это ничего. Любого можно научить держаться на воде, и любому можно привить навык к нормальной жизни. Здесь, – Оливер обвел рукой окрест себя, – есть все возможности хорошо жить. Только не обкрадывай себя, чтобы не выглядеть глупым среди умных. Учись, паренек, и сможешь хорошо жить.

Петра осталась довольна мужем, он ее убедил. Одно мешало ей насладиться речью – сомнение, что кучерявый нахал в достаточной мере понимает по-немецки. Тот укрепил это сомнение, издав неприличный долгий звук, чем вызвал бешеную радость у клики, которая немедленно собезьянничала и звук повторила.

А Оливер был готов и к такому обороту. Он начал приводить следующий аргумент, прикрывая отход Петры. Но тут произошло непредвиденное и неприятное – еще до того, как он завершил свою фразу, кучерявого подбросило в воздух, а потом на поверхности судорожно взбрыкнули выбеленные пятки, а голова и плечи воткнулись в пену. Это Виктор коварно атаковал клику с тыла, в стиле боевого пловца под водой обойдя ее и подобравшись к заводиле. Такого от него не ждал никто.

Марк с изумлением наблюдал за тем, как во мгновение ока русский беженец перевернул, словно песочные часы, всю картину мироздания. И он немедленно простил ему нахальную манеру спорить с отцом, отменил вынесенный ему приговор и даже в душе посмел поставить Виктора в пример родителю. Другое дело, что делиться своим торжеством Марк не должен ни с папой, ни с мамой. Может быть, с Давидом, когда мелкий подрастет.

Взрослые иначе оценили перемену, произошедшую со флегматичным русским.

– Виктор, зачем так! Вытащи его скорее, так ничего не добьешься, кроме судебного иска! – как можно сдержаннее, сквозь зубы, прошептал Оливер, – тебя оштрафуют, а этот…, этот беженец вырастет, он запомнит, что учить можно только подзатыльником.

Но русский проявил упрямство, а ведь по нему не скажешь. Да, он застенчиво улыбнулся, словно во всем согласился, а сам руку запустил под воду, и там то ли ущипнул, то ли еще что-то произвел, только из пены вынырнула голова с выпученными глазами, ртом, по-рыбьи глотающим воздух, а за головой появились ладошки, – и все это со скоростью касатки понеслось к перешейку, ведущему во внутренность здания, а там исчезло. А за ним – черные головы юных сподвижников. Они исчезли без гогота, в полном молчании.

– Ну вот она, свобода, – тихо, по-русски выдохнул Виктор. Оливер его не расслышал и переспросил, но тот не стал переводить.

Помех для легкого купания больше не было, но каждый в кампании, даже Марк и Давид, понимали, что день уже не задался. Один Виктор оставался непринуждённым и даже довольным собой. Он приободрился и помолодел. Облик его выражал готовность к позитивному общению. Оливер отметил эту перемену, оценил ее и поначалу оказался готов подыграть легкому настроения, обходя всякую возможность вернуться к инциденту. Не то Петра. Кожа на ее лбу, вместо того, чтобы разгладиться, сложилась в глубокую борозду над носом. Эта борозда буквой «V» хищным клювом нацелилась в глаз «русского пациента». Девичья ее фамилия – Vogel, то есть птица. Не зря. Оливер хорошо знал это выражение ее лица, и всячески оттягивал момент нападения. Но и Петра не спешила. Она наметила серьезный разговор вести не в бассейне, а в автомобиле, где русскому от нее не нырнуть и не сбежать.

В машине Оливер ниже обычного склонился к рулю, как будто у него снова упало зрение. Петра села возле него вполоборота, лицом к Виктору. Так поехали.

– Я считаю, что так поступать нельзя, тем более при детях. Развитость общества измеряется его терпимостью. И по развитости человека. Если этот человек отождествляет себя с Европой и с европейской культурой. Это и есть проверка, – назидательно и твердо, но вымарав даже намек на раздражение, высказала свое мнение женщина и замолчала.

Виктору не хотелось в чем-то переубеждать Петру. Ему это представилось просто невозможным и бесперспективным, как труд Сизифа.

Он не первый год жил в Кельне и, к тому же, считал себя не глупым мужчиной. Он понимал, что проще всего – промолчать.

Нет ничего хуже, чем спорить с женщиной, убежденной в некоей своей «теории правильного». В Москве, слышал он, тоже народилась прослойка женщин свободных, эмансипированных, самостоятельных, все знающих и, главное, убежденных в том, что знают, как всем жить. Но там все-таки пока только прослойка в огромном и разнообразном московском пироге. А в Кельне – не прослойка, и не слой, а сама суть, квинтэссенция начинки пирожка. Это особый класс, завладевший собственностью на средства воспроизводства. А потом, с обычной российской женщиной спорить по уму бесполезно, потому что она – женщина, и в любой момент без зазрения совести и с осознанием полного на то «московского права» готова соскочить с логической лыжни. «Это все демагогия, – бросит она разочарованно, будучи прижатой к стене безупречными аргументами, – а ты – иезуит, а иезуитская логика до добра не доводит». И глянет в зеркальце, не стерлась ли во время спора помада. Черная помада в черном зеркальце. Так поступит даже маленькая армянка, причислившая себя к той самой прослойке. Немецкая женщина – совсем иное. Эта усердствует в логике и не даст спуска мужчине. Она развила в себе до совершенства умение подводить несогласного к категории, по отношению к которой все уже в споре предрешено – не толерантный, гомофоб, расист, левак, адепт теории заговоров, Путин-ферштеер, сексист, автократ, деспот. Оказавшись в «категории», оппонент становится не важнее назойливой мухи, которая производит жужжание, не более того. Правда, и тут возможны градации между мухами навозными, дрозофилами и прочими мельтешащими. Не толерантный еще воспитуем, а расист безнадежен…

Одним словом, лучше было бы смолчать. Но он не смолчал. Он парировал. Парировал асимметрично. Не вдаваясь в подробности отношений с армянкой, он рассказал, что есть в его окружении такой персонаж, который боится в Кельне возвращаться домой мимо синагоги – из-за вот таких мальчиков, которых Петра со временем приручит трудом и пряником. Так и сформулировал: приручит. На этом ему следовало остановиться, и сам он это осознавал, но все-таки продолжил:

– Есть нюанс, и губительный – приручающее милосердие из рук тех, кто бомбил твой дом, сначала воспринимается как компенсация ущерба, а позже – как оскорбление. Даже если милосердие идет рука в руку с любовью. И как отнесутся к любви, тоже совсем не однозначно. Любовь – не менее опасный инструмент, чем насилие. Но я поостерегся бы проводить эксперимент на себе. Я, простите, воспользовался дедовским способом – дал по попе, и разошлись без обид, поняв друг друга. Ведь не обязательно весь мир должен заговорить по-английски или по-японски. Но если Вы станете объяснять мне мораль жизни по-японски, я не пойму ни слова. Поверьте, Петра, они поняли меня, лучше чем Вас, и зло на меня затаили меньше, чем от слов Оливера.

Петра обрадовалась. Наконец-то русский вышел из укрытия. Она посчитала, что мысль русского ясна, он – откровенно за тоталитарное воспитание, за метод «по попе». Чего-то подобного она ожидала. Что поделать, коммунистическое прошлое, тоталитарное воспитание… Она глубоко набрала воздух, ровно, долго выдохнула, покачала головой и усмехнулась, всем видом показывая, что у нее на этот тезис есть свой неопровержимый антитезис. Виктор вдруг догадался, что именно он, а не парни из клики, избран в качестве объекта воспитания и интеграции. Он как объект увлекает Петру. Он увлекает ее как объект. И как объект он ей сейчас важнее беженцев.

– При чём тут японский? Япония вообще не принимает беженцев-мусульман. А мы принимаем. Это наша задача – суметь принимать так, чтобы нас тоже принимали и понимали.

– А японцы вот при чём. Американцы японцев воспитали в 1945-м, двумя бомбочками изменили сознание и на вид сделали толерантными демократами! Сработало «по попе»?

Женщина догадалась, куда клонит русский. Мол, сначала вы бомбите диктаторов, а потом появляются беженцы. Она знала, что русские в Москве, и сам их Путин, выворачивая правду наизнанку, то и дело тычет НАТО в нос бомбардировками Югославии и Ирака.

– Мы не за бомбардировки. Мы против бомбардировок. И это совсем другой вопрос, потому что мы никого не бомбим. Мы помогаем. Мы можем либо затворить двери, и тогда мы вернемся в прошлый век, либо мы терпеливо продолжим развивать себя и двигать мир вперед. Не для беженцев, а для себя. Мне хотелось бы, чтобы мои дети жили в лучшем мире. А лучший – это какой? Я уверена, и мы знаем, что это мир, в котором преобладает деятельное сочувствие, где развита терпимость и где сведено до минимума насилие. Это мир закона и справедливости. Но чтобы в таком лучшем мире жить, дети должны сами стать лучше. Но как они забудут про насилие как метод, если им о нем напоминают взрослые? Взрослые образованные люди? Вы меня понимаете?

– Ваши дети не играют в войну? Вы никогда не дарите им пистолеты? Я обожал играть в войну во дворе, но не служил в армии и никогда туда не стремился. А вот в космос очень хотел заклянуть. Не в лучший мир, а в больший мир…

Не только Петре, но и Оливеру вопрос показался нелепым и совершенно не к месту. Естественно, пистолеты никогда не дарили. Даже водяные. И при чем тут космос? Опять эти русские штучки про то, что наука и техника развивается военными? Оливер пожалел, что этот разговор ведется при детях. Не то Петра. Она, напротив, обрадовалась, увидев двойную воспитательную выгоду. Она опять и опять терпеливо разъяснила, что в детском садике игры в войну уже давно не приветствуются, и это правильно.

– Зачем играть в войну, если полно других игр, где даже понарошку не надо захватывать и уничтожать, – уверенно произнесла женщина. Она не до конца сумела скрыть снисходительность в тоне. Марк с интересом посмотрел на русского.

– Я бы запретил и компьютерные игры с войнами, – подал голос Оливер тоном, который должен был положить конец обсуждению. То, что на это ответил Виктор, удивило всех, даже его самого.

– Это очень толерантно. Только вот какое дело! Параллель! Психология движется вперед семимильными шагами. И сейчас психологи установили, что третья чакра, чакра воли, формируется у ребенка к трехлетнему возрасту. А до этого он полный эгоцентрик, причем на самых законных основаниях – ему так природой положено для нормального развития. Его как личности до этого возраста еще нет, ему ее, эту личность, собственным эгоизмом только предстоит выяснить и вычленить. Очертить через «мое». Он воюет за свое, отнимает у других детей игрушки, требует себе приглянувшийся лакомый кусок. Он – варвар. Но тут к этому варвару подбираются умные, толерантные, развитые и миролюбивые воспитатели. Они побуждают чадо делиться, отдавать, быть хорошими с другими детьми, быть зеленым зайчиком. А то и голубым. Пускай! Лишь бы зайчик был. Умный, толерантный, развитый. Терпеливым, миролюбивым это удается! Да, им удается прервать беременность, предотвратить развитие плода личности. Третья чакра не формируется. Молодой человек вырастает, возможно, очень «зеленым», но с одним изъяном – очень управляемым. Не приказами – он их не знает и боится, как боится игры в пистолеты и хождения строем, – а веяниями. Помогать беженцам, выступить за права гомофилов, или против диктатора в защиту трех девочек, поплясавших голыми в храме, или приклеить на лоб наклейку «Я – Шарли», или броситься на край света спасать амурских тигров – именно их… Кто-то из умных сокрушался, что вроде бы стараешься все сделать в жизни правильно, и нет никаких зримых причин, чтобы вышло криво – а тогда-то самое кривое и выходит. Вдруг во имя демократии и прав человека толпа таких зайчиков, не игравших в войнушку в детстве, несется бомбить какую-нибудь тиранию, а потом спасать оттуда беженцев. Математик скажет так: нелинейную систему может в два счёта разнести замыканием самых отрицательных обратных связей, если тот, кто решил ею поуправлять, не понимает, что она – не линейная. Такие зайчики и не могут вместить в себя мысль, что мир – нелинейный, они не могут существовать без того, чтобы не окорачивать многочлен до первого члена. Отрицательность – это на нашем языке положительность… Сказал и обрадовался, просиял, как месяц. «Ай да сукин сын! Ай да Виктор Иваныч! Во как залудил! Если кто попросит повторить, ни за что не выйдет».

История про многочлен окончательно добила терпеливых взрослых Дитрихов. Отрицательность это положительность? Нелинейность как линейность? И как он выговорил этот «многочлен», откуда это слово-то знает! «Майн гот! Что за путаница в мозгах! Вот почему у русских такой бардак в их России», – приблизив услышанное к более-менее понятному ей шаблону, вынесла свой вердикт Петра. Ей стало понятно, что с русским ей предстоит еще много работы. Ясно и другое: оставить поле боя вот так, в тумане и без победы, просто нельзя. Она снова вдохнула и выдохнула, как учил тренер по йоге и тай цзи цюань.

– Это русские психологи такое обнаружили, про чакру? – упредил жену Оливер, совсем не желавший обострения.

– Нет, израильские, – слукавил Виктор, который не помнил, что это были за психологи, но, по-своему прочитав выражение лица Петры, не захотел бы без нужды впутывать русских. Хотя как раз он был не против обострения. Именно сейчас – не против. За годы жизни в Германии в нем как чужеродный росток в чреве дерева зародилась и вопреки его желанию росла, как опухоль, догадка, которая его стала мучить сравнительно недавно и которую даже он, свободный ум, гнал от себя подальше. Догадка для жителя Германии неприятная – что, если тех людей, которые послушались Гитлера и согласились вычистить свои конюшни от евреев и цыган, сначала воспитали бы толерантно и демократично, а уже потом, собрав из них массу зеленого и голубого пластилина, убежденного в добре и свободной многовалентный любви, предложили бы очистить те же конюшни? Под подходящим предлогом перевернули бы полюса для магнитных стрелок условного добра и зла?

Отправили бы всех не толерантных и не демократичных на перековку… Не в газовые камеры, конечно, а на какую-нибудь генную терапию… Для Петры и Оливера это представляется абсурдным, потому что по их представлению одно исключает другое, и зайчик есть свободный индивидуум, раз он выбирает свободу, а свободный человек не комплектуется с некоей управляемой массой. Но он, Виктор, со всем его жизненным опытом и опытом жизни в Германии, подозревает, что тщедушно мало свободен человек, которого убедили, что корень из двух равняется 1.14 и точка, а бесконечное остальное в числе – иррациональный довесок, лишний для жизни. Что свобода – это выбор по жизни нескольких формул самоубеждения и поведения… Он видит, как зайчик точит зубки и совсем не безобиден. Что-то зреет в нутре этого зайчика, и его глаз красен. Но как это выявить? Как обосновать в их «дважды-два» мире? Двойственность положения Виктора в Германии в том и состоит – и он это недавно начал осознавать – что высоко оценивая «их» раскаяние за прошлое и «их» нынешний порыв делать все иначе, жить так, что «их» прошлое станет невозможным, он в глубине души в осуществимость «отрицания отрицания» не верит. Потому что почти колониальное положение для коренного жителя страны, проигравшей не территорию, а историю Большому брату, ничуть не изменило качества считать свой взгляд на вещи единственно верным – другое дело, что это качество странно сочетается с комплексом неполноценности и подчиненности по отношению к Большому брату. Как из этого логически вывести, что дети, которые не играют в войну, обязательно развяжут войну за мир? Этого он еще не знает. И еще никому из немцев ему не приводилось высказывать свое соображение в лицо. Не решился он и теперь, семье Дитрихов…

– Израильские?

– Почему-то известие о том, что психологи израильские, сбило с линии Петру, собиравшуюся вернуться к происшествию в бассейне и к ее детям. Марк с удивлением взглянул на мать. Ему очень хотелось узнать, играл ли сам русский в войну? И как это, бомбить понарошку? Но мать почему-то ничего не стала отвечать. А когда Дитрихи с Виктором попрощались, довезя до дома, и тот, переваливаясь, как гусь, и подбрасывая на плече сумку с купальными принадлежностями, удалился, не оборачиваясь, к своему подъезду, и после этого дня, особенно в часы первых, еще полусонных утренних уроков, мальчик воображал себя взрослым, а, вернее, большим, – и как он в разных вариациях – в бассейне, в коридоре школы, и особенно здорово на спортплощадке, где девчонки бегают в шортиках, смешно выворачивая наружу ступни и кисти рук – макает рылом в землю наглого цыганенка-одноклассника. В траву, под парту, в воду бассейна, в лужу, наконец. Эта мечта приносила ему неописуемое наслаждение, которое, впрочем, быстро оборачивалось расплатой – стыдом за крамолу, как будто он этой радостью предает маму.

Виктор вечером позвонил армянке на мобильный, оторвал ее от художнической тусовки, и попытался рассказать об анекдоте в бассейне и стычке после купания. Женщина не удивилась, а, как ему показалось, обрадовалась звонку. В первые минуты разговора она даже оставила привычную колкую манеру встречать события чужой жизни насмешкой и нашла для Виктора серьезные слова. «Война всегда начинается сама собой. Но дети, которые не наигрались в войну в садиках, даже не узнают, как ее остановить. Вот теперь, когда злодеев не стало, все кончится ядерной катастрофой», – донесся из трубки голос с хрипотцой, отдающей дорогим табаком. А Виктор слушал и улыбался – он уже успел заметить, что маленькие женщины часто бывают склонны к фатализму, и рассуждают о конце света. Эта маленькая художница испытывает страх перед атомной бомбой, которая все-таки уничтожит весь мир, и ждет губительного для всего людского рода то ли избытка, то ли нехватки – он уже запутался – озона в атмосфере. Она говорила, а он представил себе ее густые, цвета хны, волосы, ее крупные губы, которые, если бы не такой же крупный, с горбинкой, нос, делали бы ее чертовски привлекательной. Совсем по-другому привлекательной, чем Петра. И она тоже убеждена в своей правде. И это другая правда. Она в том, что мир – злой, что зло в нем невозможно изжить воспитанием добра. И что людей одного караса больше нет, они изжили общие добрые сказки. В конечном итоге, ее пребывание здесь, в Кельне, обусловлено страхом перед апокалипсисом и странной надеждой на то, что мастеровой умный немец, Ханс или Дитрих, изготовит такой бункер от бомбы, и такой противогаз от озона, которые спасут отдельно взятую Германию. Это Виктор уже выяснил. И теперь ждал, куда она на этот раз отправит любимого конька. Он предполагал, что конек доберется до беженцев. И ошибся.

Армянка покончила с военной тематикой, и принялась за семью. Она заявила, что идеальные браки обязательно рушатся в один момент, и что Дитрихи больше никогда не пригласят Витю в бассейн. Он возразил, она проявила настойчивость. По какой-то причине она потребовала признания правоты именно этого, последнего утверждения. «Посмотрите хоть раз правде в глаза – Ваши немцы давали Вам шанс стать чистым, мытым и цивилизованным, а Вы их разочаровали. Такое не прощается, и Ваш идеальный брак с прекрасной дамой уже распался». Она рассмеялась и снова предложила согласиться с таким выводом. Виктор обладал хорошим, сговорчивым характером, и пойти ей на встречу было совсем не сложно. Но тут его заело. Тоже мне, высшая судия, и главное, прозорливая – выбрала себе самым безопасным местом Германию, а теперь боится ходить по вечерам… Что значит, мытым? Он что, не чистый? А ведь это он предложил купальни, а не Оливер! Виктор привел и этот аргумент. Но армянка в ответ только хмыкнула: вот ведь до приезда москвичей не знали немцы, как мыться! Простой приятельский разговор в миг обрел качество словесного фехтования. Мужчина возражал женщине все более упорно, и, как это нередко случается, в конце концов стал доказывать обратное тому, что, в общем-то, недавно декларировал сам. Он встал на защиту немецкого воспитания и Петры Дитрих в качестве воспитательницы, хотя поначалу армянка на нее и не нападала. Спор по телефону легче оборачивается конфликтом, нежели разговор лицом к лицу. И эта дискуссия, стоило ей еще чуть-чуть продлиться в таком ключе, обещала перерасти в ссору, хотя видимой причины для этого не было. Но женщина первой и вовремя успела сбавить обороты.

– А что это мы так разговорились? – вдруг и как ни в чем ни бывало, спросила она, и, не дав Виктору времени на ответ, свела спор к шутке.

– Если пригласят, то Вы удалец, и слава богу. В следующий раз, если такой случится, возьмите меня с собой плавать, и тогда от диспутов о воспитании Вы будете наверняка избавлены, – предложила она мировую.

Виктор подачу принял, так что закончили разговор все-таки в приятелях и на том, что нет для приезжих лучшей темы для обсуждения, чем особенности аборигенов…

После этого, однако, Виктор стал ждать, когда же снова объявится Оливер. И с каждым днем, увы, все больше готов был согласиться с прогнозом армянки.

Дитрихи действительно не торопились. Русский подумал, не позвонить ли самому, но это нарушило бы чистоту некоего спора, негласно заключенного с армянкой. «Вот если зуб заболит, тогда другое дело, тогда все честно,» – рассудил он. Временами, бродя по тротуару, он с надеждой поглядывал на кошек – не перебежит ли дорогу черная зараза…

Кошек нужной расы он не встретил, но кошачий Бог его услышал. С зубами так: как подумаешь о них, так они и рады напомнить о себе. Случилась совсем уж нелепость – Виктор решил полакомиться кебабом. Обычно он предпочитал отварное, смиренно приняв диету как расплату за прежнюю готовность во всякое время пренебречь здоровым образом жизни. Но в Кельне однажды стало совсем тепло, в домах распахнулись окна, хозяева кафе вынесли к проезжей части столы и стулья. Аромат ранней в этом году черемухи днем накрыл с головой город и смешался с запахом жареного мяса, разносящегося из турецких и греческих забегаловок. Виктор не выдержал сладостного дымка, тянущегося с улицы, из-под самого окна, спустился вниз и купил у бородатого курда Кемаля кебаб. Но лакомство вышло боком, он попал боковым зубом на недомолотый осколочек кости. Старый коренной не выдержал, в нем надломилась внутренняя суть, нерв принялся ныть и досаждать хозяину, постепенно превращая Виктора в своего раба. Теперь действительно требовалась помощь Оливера. И Виктор позвонил в клинику, записался на прием.

Помощница, фрау Шпеер, узнала его по голосу, приняла во внимание остроту ситуации, нашла в графике доктора Дитриха не занятое окошечко и записала через выходные, на начало недели. Виктору показалось, что эта кельнская женщина ему симпатизирует, бог ведает почему.

Едва дотерпев до понедельника с помощью полоскания теплой водой, слегка насыщенной йодом (полоскание его не спасло от колкостей армянки, которая, видимо, от сочувствия к его страданию, вспомнила о своей «любви» к туркам, и принялась доказывать – что турку хорошо, русскому карачун. Возражение, что Кемаль – не турок, ей воспринято не было), Виктор в установленный час явился в частную чистую клинику Дитриха. По приближении этого момента ему все реже приходили в голову мысли о будущем Германии, а все чаще – о зубной боли и об идеальных руках Оливера, на которые теперь была вся надежда. Но в клинике его ждала неприятная неожиданность.

– Как, а разве доктор Дитрих Вас не предупредил? – растерялась фрау Шпеер. Ее серые, слегка на выкате, глаза, изобразили огорчение, поскольку она знала, что Виктора с ее шефом связывают приятельские отношения.

– О чем? – переспросил пациент, искренне скорчив на подвижном лице страдальческую мину.

– Извините, доктор Дитрих сегодня не работает, – перешла на полушепот женщина.

– А как же мой зуб? – вырвалось у несчастного, из самой души.

Женщина ровно улыбнулась, на миг напомнив Виктору Петру не внешним, а иным сходством.

– Доктор Дитрих пригласил доктора Окса. Он не первый раз у нас на замене. Опытный специалист, и знаком с нашей аппаратурой. С нашими материалами.

Она выдержала паузу, как будто специально дав надежде в Викторе расправить крылышки, и добавила:

– Не худший выбор. Пойдете?

Виктор жалобно протянул:

– А когда же выйдет Оливер?

Помощница развела руками – не знаем. Болеет.

Женщины умеют так управлять лицом, что сказанное ими обретает совсем иной, иногда противоположный смысл. Немецкие женщины развили в себе это свойство в меньшей степени, чем славянские, но не зря Кельн в этой стране считается самым немецким поселением.

– Болеет? При его здоровом образе жизни? Ведь сам хвастался, что его никакой вирус не берет! – обиженно возразил Виктор, как-будто Дитрих действительно не имел право заболеть тогда, когда понадобилось его умение.

Тогда помощница с оглядкой на дверь приемной, где сидели пациенты, очевидно согласившиеся быть излеченными доктором Оксом, прояснила дело. Ее голос стал таким тихим, что Виктор едва разбирал отдельные слова. Но он понял, что Оливер не совсем заболел. В выходные что-то произошло в его семье. И в ближайшие дни он появится на работе. «Подождите пару дней, а я дам Вам таблеточку от боли, и запишу на прием сразу». Виктор согласился. Фрау Шпеер подействовала на него благотворно. Иногда одно известие о скором избавлении от боли способно избавить от боли… Приободрившись, он обрел шесть человеческих чувств и спросил, что всё же случилось у Дитрихов. Что-то с детьми? Но женщина большего не знала. Или не стала говорить. Она дала Виктору длинную известково-белую таблетку, разделенную напополам глубоким штрихом, и посоветовала не принимать в день больше половинки, а в противном случае не садиться за руль.

– У меня нет руля, – успокоил ее Виктор и пошел домой.

Таблетка в самом деле облегчила физическое страдание Виктора, и он, не дожидаясь окончательной починки, вернулся к исполнению добровольно взятой на себя обязанности сопровождать художницу мимо опасного «контейнера», который, по слухам, «распух» от переизбытка беженцев, что сплошным потоком тянулись и тянулись с юга, через австрийскую границу и ручейками растеклись по всей Германии, до самого севера и до запада, до гостеприимного Кельна. А Оливеру он позвонил даже не из-за зуба, а по-товарищески, с намерением узнать, что случилось. Но голос доктора радости не выразил, он прозвучал отстраненно и даже сухо. На вопрос, все ли нормально, Дитрих ответил коротко и сдержанно:

– Ja, naturlich. Warum?[6]

Виктор напомнил, что был в клинике, по записи, но врач в ответ выразил не сочувствие, а удивление, что приятель не воспользовался услугами доктора Окса. Он уточнил, какую таблетку помощница выдала Виктору, подтвердил, что это был верный выбор, а узнав, что средство подействовало, дал понять, что вопрос исчерпан. И попрощался до пятницы.

– В пятницу я снова на работе. Нет, не раньше, а в пятницу.

Так ничего толком не выяснив, Виктор в дурном духе поехал встречать армянку. Та не преминула пошутить про волшебное излечение Лазаря от зубной боли, и привычным жестом передала своему пажу сумку со словарями. Эта сумка и раньше, наверное, весила больше, чем ее обладательница, но в тот день показалась Виктору особенно нагружённой.

– Зачем Вам столько словарей на один урок? – не сдержался он. Та ответила, что евреи и армяне мечтают пожить налегке, но всегда носят с собой всего про запас. И они двинулись в путь, перебрасываясь фразами об армянах, о христианах, да о мусульманах. По большей части опять тон задавала женщина. Она обладала зычным, не по росту, и гортанным голосом. Виктор слушал, а когда отвечал, то время от времени прикрывал рот ладонью, потому что вечерний воздух стал ему казаться прохладным и опасным для больного места. За разговором он не обратил внимание на двух молодых людей, которые уже некоторое время следовали за ними.

Наконец, Виктор и его спутница свернули во двор и направились к дому, в котором поселилась армянка. Но не успели они пересечь глубокий внутренний двор со старыми липами, как бородатые парни ускорили шаг. Виктора заставил обернуться близкий, над самым затылком, окрик на корявом русском языке.

– Э, коза, что ты там тявкала про Магомета?!

Подчиняясь интуиции, которая не в Кельне развилась и которую благополучная кельнская жизнь в нем не умертвила так, как мышьяк постепенно умерщвляет нерв в больном зубе, Виктор обернулся не сразу. Он со всей проворностью, на которую был способен, потянул армянку за собой в сторону, прикрыл собой и только после этого развернулся всем телом. Кулак, уже летевший ей в лицо, в самую горбинку, угодил ему по губе. «Ох, старый, дождался за добро по губам»! Больно не было, а во рту возник давно забытый привкус. Сера. В глазах потемнело, но в следующее мгновение он взял себя в руки. Мозг жил, зрение функционировало. Он оценил ситуацию, вспомнив старый московский принцип ЧЧВ – человек человеку волк. Вот второй деятель выдвигается на ударную позицию. А первый примеривается, достанет ли ногой. Хренушки. Не дожидаясь удара, Виктор изо всех сил взмахнул из-за спины пакетом, и обрушил весь вес словарного запаса на голову ближнего своего. Это твоему Мухаммеду от Лазаря, чудила!

Тот, не охнув даже, просел в коленях и оказался на пятой точке. Не долго думая, Виктор раскрутил свою пращу снова, и вторым ударом уложил навзничь растерявшегося напарника, никак не ожидавшего встретить сопротивление.

– Hilfe! Помогите, Hilfe, – не женским, страшным и глухим голосом закричала армянка и отступила к двери. Она изо всех сил вцепилась маленькими, но жилистыми руками в куртку Виктора и тащила его за собой к спасению. Громкий крик возымел действие на первого из нападавших, который как раз успел подняться и ошалело огляделся окрест себя. Очнувшись от возгласа, он, вместо того, чтобы брать реванш, склонился над товарищем и стал трясти его голову.

Армянка, воспользовавшись этим, успела отворить парадное и затащить туда Виктора. Она даже и на него прикрикнула:

– Что Вы замерли, как истукан!

Спутник действительно был не в себе. В подъезде он остановился и стал взвешивать сумку. Сквозь разбитую губу доносились звуки, призванные выразить его удивление и восхищение тем, как это обычная матерчатая сумка из дешевого магазина LIDL умудрилась выдержать такую нагрузку… Две головы! И какие!

На кухне у армянки занавески старо-московские, из толстого пыльного, в крупную красную клетку, тюля. И пахнут по старо-московски, смесью пыли и дешевого табака. Этот запах перебивает даже запах скипидара, доносящийся из комнаты. Краска. Богемную столичную суть армянки, ее пристрастие затянуться у кухонного окошка, придерживая папиросочку двумя пальцами, большим и указательным, и пыхнуть, так сказать, с ноготка, выдает кухня. На этой кухне Виктор пришел в себя. Ему принесли слабый раствор йода, кофе и ром. Полнобедрая низкая бутылка рома уже была наполовину пуста, и Виктору пришло в голову, что за телефонными вечерними разговорами с ним хозяйка этот самый ром и попивает, откинувшись в глубоком стуле с изогнутой спинкой, глядя черным насмешливым взглядом на улицу внизу, и нет-нет, а стряхивая туда промеж слов пепелок. Ром был из дешевых и крепких. А еще гостю было предоставлено карманное круглое зеркальце. Благодаря зеркальцу Виктор обнаружил пропажу. Тот самый зуб, который стал доставлять ему неприятности, укоротился наполовину – кулак ровно, как по линейке, сколол его верхнюю часть, и распухшая, битая губа нависла над пустотой.

– Надо же, есть все-таки высший разум! Если бы не дырка, вышиб бы его целиком супостат. А так – сохранил здоровую основу. Ничего не делается зря, даже спасение ближнего, – выговорил Виктор сквозь боль. Неприятность с зубом странным образом перебивала неприятный разговор с Оливером, – вкус во рту напомнил о молодости. Там-то всякое случалось, и романтическое, и даже героическое.

Зря он это произнес. То ли ром усыпил его бдительность, то ли дуновение прежней жизни, но он неосторожно подставил себя под залп из всех бортовых орудий, которым ответила на его фразу горбоносая художница, едва учуяв в ней оттенок пафоса.

– Ах, Вы же спасли женщину! Вам, жертве черной кошки, полагается приз! Вы себя уже представили капитаном Бладом! А я так считаю, что дело пока не сделано. И Вы пока – не мой герой. Скорая помощь Вам оказана, теперь надо довести приключение до конца. Вызвать полицию, засвидетельствовать факт нападения на нас этих ужасных янычар. Вы же не пацан какой-нибудь!

– А я к парням не имею претензий. Считайте, что это была новая полиция нравов. Стражи исламской революции на улицах безбожного Содома. Мы с Вами столкнулись с потусторонними антимарксистскими силами, против которых полиция – ноль. Полиция бессильна против макроскопического исторического процесса, – вероятно, все еще пребывая в восторге от случившегося, ответил Виктор. Он ошибочно решил, что легко отшутится от вздорного и бессмысленного предложения. Ну какая полиция? Полиция в Кельне уже давно смеется над подателями подобных заявлений! О чем говорить, если бургомистр города, женщина с высоким лбом и зрелой улыбкой на губах, предлагает девушкам вести себя скромнее, чтобы не быть изнасилованными юношами из теплых стран! И с чего это маленькая художница, враз растеряв остроумие, вскарабкалась на гражданскую трибуну? Выпив еще одну стопочку чистого рома, он привел с десяток аргументов в пользу того, что копов по вечерам привлекать не только полезно, но и вредно.

И он, умный, но все-таки слепой мужичек, так и не понял, почему его логические доводы в этот вечер только распалили женщину с тонкой сигаретой, зажатой между указательным и большим.

– Ах, я теперь усекла! Вот он, Ваш спор с немцем. Вы боитесь, что Система придет в действие, и окажется действенной, и подорвет в Вас убежденность, будто ничего нельзя изменить к лучшему прямым воздействием!

– Вы совершенно правы! Боюсь, что система придет. Да еще и в действие. Вот тут Вы правы. Прямое линейное воздействие приведет к тому, что мы с Вами выйдем крайними. Но кто мне это выговаривает? Разве не Вы убеждены в неосуществимости мечты о победе добра над злом? Или Германия все-таки исключение?

– При чём тут добро? Я хочу, чтобы Система меня начала защищать. Я вообще не понимаю, как и зачем Вы здесь живете? Зачем Вы здесь? Немецкое государство обленилось, обрюзгло, но надо любой повод использовать, чтобы его разбудить и заставить двигаться, действовать! Да, Вы правы, осмелела я от страха. И не собираюсь любоваться на Ваш расквашенный нос так, как собой любуетесь Вы. У Вас нет повода для гордости, Вы – не победитель.

– Погодите, роль победителя – не в моей пьесе, – постепенно краснея и начиная озлобляться, парировал гость, – Я подвизался на роль сопровождающего, или, если хотите, защитника. Так мы защитились, и самое время спеть осанну и выпить выпивку. А с полицией праздновать день защитника мне не хочется. Да мне просто даже лень!

– А мне противно. Мне противно думать о том, что Вы отпустили человека, который бил кулаком женщину в лицо. А если он в следующий раз туда, в мое лицо, попадет? И ничего не поздно. Если эти двое – беженцы из контейнера, то я их узнаю по фотографии. У полиции ведь есть фотографии беженцев? Их отпечатки пальцев! У Вас отпечаток остался на губе. Что, нет? Ничего, у меня память художницы! Или Вы решили, что я только голые тела на фоне пожара могу изображать? Я их лица живописую один в один, если надо. Пусть моя гражданская активность – от страха, зато Ваше философствование – от малодушия.

– Я краснею от стыда и рома. Но всё равно полицию звать не хочу. А что, если за полицию Вам отомстят? Нам с Вами? Так мы поговорили с янычарами на одном наречии, и разошлись. А если кровная месть? Вы готовы к возрождению исторической вражды в малом формате?

– Хаму нужно и можно противопоставить Систему, и только Систему. Если Система есть. А здесь она, слава богу, еще есть. Пока ее не изъели изнутри ржавым неверием. Отомстят, говорите? Вы, оказывается, вовсе не лентяй. Вы большой трус. Больше, чем я. Вот и все.

Женщина усмехнулась презрительно и отвела глаза в потолок. Там, под дуновениями легкого сквозняка, едва раскачивалась люстра.

Виктор посмотрел на маленькую хозяйку с уважением. Это уважение было у него высокой формой признания за другим человеком чего-то, чем он не обладает сам. В данном случае, уверенностью в прямой связи своего действия с мыслимым результатом. По крайней мере в этом диагнозе, ему поставленном, она совершенно права.

И армянка, выговорившись, исчерпала укоры и задумалась. Что ее понесло? А если в самом деле отомстят? В рамке стула с высокой спинкой из темного гнутого дерева, стула, рассчитанного на мужчину-великана, она казалась совсем крохотной, как маленькая мидия, попавшая в чужую ракушку. Наконец, она вспомнила, что если спорить с мужчиной, то до конца, да еще когда он возомнил себя спасителем! Она набралась силы и продолжила:

– Я готова пожертвовать собой, – наконец, выговорила она, – А Вы, даже если жертвуете собой, то к настоящей жертве не готовы. Вот так отстояли Сталинград, взяли Берлин, а потом профукали всю страну страхом и безразличием. Шпане отдали страну, а бежите сюда – так и здесь та же инертность и беспринципность!

Виктору вспомнилась фраза, которой он как-то раз уже постарался склонить на свою сторону доктора Дитриха – что все истины являются в мир в образе парадоксов, а покидают его, отжив свое, в виде банальностей. Но на Оливера вывод его соотечественника впечатления не произвел, а фамилия Шопенгауэр вызвала снисходительную улыбку. А ведь верно: там, где нет истинной любви, очевидной во всей ее таинственности и существующей вне логики, вне парадокса, а только на подобии малого великому, для связи явлений оставлены две формы существования – парадокс и банальность. Общение с армянкой началось по большом счету с парадокса, а закончилось, в общем-то, банальностью. В сердце вдруг коротким острым тычком клюнула совсем маленькая востроносая птичка. Имя этой птичке – тоска.

Эйфория от чуда, случившегося нынешним вечером, прошла. Запах штор стал неприятен, кисл, чужд.

– Вы имеете в виду меня? – уточнил гость, непослушными губами еще силясь изобразить миролюбивую улыбку.

– Про таких, как Вы, если Вы откажетесь.

Она снабдила фразу крепким выражением, которое его задело.

– Пожалуй, гражданственная Вы наша, если хотите, вызовите полисменов. Я все, что угодно, подтвержу. Даже то, что на нас напал сам Усама бен Ладен. Но писать заявление будете Вы сами. Не зря же мы носим с собой словари. Страшное оружие света против тьмы.

Хозяйка скинула столбик пепла в окно и нехорошо усмехнулась.

– Думаете, я трусиха, я немая, и без Вас не обойдусь? Ошиблись. Еще как обойдусь. А Вы, Виктор, оказывается, не интеллигент, а сексист, ничуть не лучше, чем Мухаммеды. Только они не скрываются, а ссылаются на Коран. И я теперь понимаю, почему никто…

Она не договорила, и решительно выкинула вниз наполовину недокуренную папиросу.

– Я не позвоню в полицию, раз Вы отказываетесь. Но Ваше заступничество мне в тягость. Как говорится, спасибо, и давай, до свидания. Я в Вас разочарована. Вы – не просто сексист, Вы самый настоящий «совок»! На языке Вы говорите, но что от Вас толку, если за столько лет так и не поверили в силу правового государства. Я даже такое скажу, совковый Вы наш – даже у этих беженцев есть в конце концов шанс переплавиться в цивилизованных людей, но у Вас его нет и в помине. Вы как раз из тех русских, какие здесь не в чести. Я понимаю Ваших Дитрихов.

В свете фиолетового абожюра ее губы приобрели цвет темной сливы. Крупная черная заколка в волосах оказалась чутким дроздом, пристроившимся за ухом. Виктор прежде считал, что эта женщина не красива, но чертовски интересна. Оказывается, что-то обещалось, что-то образовалось в завязь в отношениях двух одиноких индивидуумов. Но уродливый дрозд зачем-то склевал это что-то. Что злую птицу не устроило? Виктор не стал больше прикладывать усилий к перемирию. Он поднялся из-за стола.

… Гордый человек ненавидит своего заступника, если не уверен, что тот заступился исключительно из любви. Гордость – это квинтэссенция неверия в любовь. Любовь – это особенный вид зрения, которым ты видишь себя в другом. В другой. Другие – это, по большому счёту, не больше и не меньше, чем память. А память – это гордость. Такие бессвязанные мысли сопровождали Виктора по дороге домой. На душе скребли кошки, к пояснице будто валун привязали – наверное, от замаха сумкой. Десна саднила. Она упрямо напоминала о докторе Дитрихе. А самым досадным оказалось напоминание о некоей правоте Оливера. С которым тоже все не слава богу. Если со всеми – не слава богу, значит дело в тебе самом? Ты – урод? Вот это признать было действительно досадно. По сути птица-дрозд оказалась прозорлива: ему действительно уже не переплавиться в человека такого разряда, которого в этой роще назвали цивилизованным… Бесперспективный, оказывается, ты проект?

В приемной у доктора Дитриха было бурно. Оливер выделил дневные часы исключительно для приема беженцев, которых временно расквартировали в спортивном зале той школы, где учится Марк. Оливер самолично посетил этот зал, и объяснил беженцам свое намерение провести бесплатную профилактику для детей и подростков. И теперь по помещениям его маленькой частной клиники бегали смуглолицые дети. За ними ходили их сосредоточенные мамы и старшие сестры. Доктор и его ассистентка, фрау Шпеер, старались с ними объясниться по-английски. Им обоим потребовалось много терпения. Но Оливер знал себя, свои силы и свои возможности. Этого горючего – терпения – у него неисчерпаемый источник, чей корень – в профессионализме, в уверенности, что он – мастер своего дела. Да, снующие туда-сюда, галдящие дети с огромными глазами – не лучший фон для его работы, но ведь работают врачи и на войне, под вой сирен. Он видел это в кино и уяснил, что в Африке его кабинет покажется филиалом технологического рая. На курсах повышения квалификации одна из инструкторов вернулась из Могадишо… А если усталость накатит так, что станет невмоготу, он не станет геройствовать и объявит перерыв в работе. А после, передохнув, снова ровно примется за свое дело.

Оливера обнадеживало то, что его многолетняя помощница, фрау Шпеер, всемерно поддержала акцию. На нее-то и выпала основная нагрузка по организации этого дня, ей пришлось обзванивать дневных пациентов, переносить их визиты на другие дни, объяснять, чем вызвано изменение обычного графика (разобравшись, в чем дело, пациенты и пациентки чаще всего проявляли понимание и сочувствие, и охотно шли навстречу). А потом фрау Шпеер вела переговоры с самими беженцами – ей предстояло из них выстроить очередь и объяснить этим людям, кто за кем. Труднее всего было добиться того, чтобы в кабинет к Оливеру не заходили впятером – пусть двое, ну от силы трое. Светлое моложавое лицо помощницы к середине дня раскраснелось, словно она преодолела стометровку за восемь секунд. Но она ничуть не утратила оптимизма.

Конечно, Оливеру хотелось бы о многом расспросить женщин в черных одеяниях. От кого они все-таки бегут? От диктаторов? От Каддафи, Хусейнов и Асадов? Или от тех, кто их сверг и свергает? Или от тех и других? И кто, по их мнению, виноват в их беде? Исламисты? Русские? Или все-таки, Запад, на что намекал Виктор? Он-то сам, Оливер Дитрих, следит за политикой, он знает, кто виноват. Но как это видится им? Хорошо было бы спросить и про другое. Почему их путь, дальний путь, привел в Германию? Мечтали ли они обрести тут рай на земле и манну небесную? Или они готовы были обойти пол мира ради того, чтобы оказаться там, где ценится право слабого, где есть толерантность, есть демократия? Там, где они или их дочери смогут или уже смогли освободить лица от паранджи? Но задавать вопросы – не его дело.

Отвлеченные мысли не мешали Оливеру оперировать в чужих ртах зеркальцем на тонкой длиной ножке и таким же длинным серебристым крючком. Больше того, он осознавал себя счастливым человеком, человеком на своем месте. Имелось только одно обстоятельство, которое червоточиной уже с неделю обосновалось в желудке и не позволяло полностью погрузиться в заботу о зубах. Дело в том, что Петра впала в депрессию, и Оливер считал, что у него есть причина укорять за это себя. И вот почему. Дитрихи без Виктора, по-семейному, сами отправились в Бад Ар. Это случилось около двух недель назад, в четный выходной день. Та суббота не задалась. Первая стычка произошла между супругами как раз по поводу Виктора. Петра вдруг упрекнула Оливера в отступлении от своих позиций и даже в дискриминации. Побледнев, она сказала так: «Почему мы готовы идти на расходы и тратить силы, чтобы интегрировать беженцев из Африки, но сразу спасовали, как только предстоит интегрировать…», – тут женщина запнулась в подборе эпитета, качества, но, не найдя, пошла по прямой линии, просто назвала русского по имени.

Оливера такая претензия расстроила. Ведь они обсудили это и, казалось, пришли к взаимному пониманию. Он уже привел ей убедительный аргумент, почему «русского пациента» больше не стоит брать с собой, он старательно разъяснил разницу между помощью настоящим беженцам, и общением с человеком, которому не от кого бежать, кроме как от самого себя! Да, он, Оливер, не ставил цели куда-то интегрировать взрослого мужчину, который и без него вполне обжился в немецком доме. Он надеялся получше понять «русского пациента» и обогатиться от взаимодействия двух культур. Может быть, с его помощью поточнее оценить, так ли опасна для них нынешняя Россия… Однако, увы, их химия не вполне совпала. Поэтому дальше приглашать его на семейные мероприятия не обязательно. И Петра, вроде бы, во всем с ним согласилась в конце концов!

Но в субботу, перед выездом, жене словно вожжа под хвост попала. Она заявила, что надо было бы снова предложить компанию Виктору – словно не было между ней и мужем долгого и разумного обмена мнениями, словно не было консенсуса, в конце концов. Оливера это лишило душевного равновесия, и он уличил Петру в забывчивости. Разговор пошел в резких тонах. Она в ответ укорила его во лжи самому себе. Он этого вообще не понял. Где последовательность? В чем он солгал? Где логика? Не ранний ли климакс, даже обеспокоился он. Тем не менее, он твердо защитил свою позицию. Да, он все про Виктора и химию понял, он ничего против него не имеет, но дальше незачем продолжать семейный эксперимент. Он произнес это, и посмотрел так, как редко смотрел на жену – без вызова, но окончательно, бесповоротно. (Наблюдательный Марк недавно подсмотрел этот вид взгляда и старался освоить его технологически применительно к матери, но результат это почему-то приносило всегда обратный, чем у отца). Петра, встретившись со сталью, отступила, русскому так и не сообщили. Но Оливера такое начало насторожило. Немецкие мужчины остаются бдительны в том числе потому, что немецкие женщины, отступив, всегда помнят о реванше.

Затем обоих родителей огорчил Марк. Он ни с того, ни с сего объявил, что не поедет в бассейн ни за какие коврижки. Предположение Петры, что он вспомнил страх прошлого раза, сам мальчик гневно отверг, заявив, что теперь он не боится никаких беженцев, но стал божиться, что у него вдруг разболелось горло. В качестве подтверждения он принялся покашливать и похрипывать. Петра не вполне поверила ни первому, ни второму утверждению, а тут Оливер вспомнил, что вечером на поле брани встречаются «Бавария» с «Кельном». Вот в чем дело! Но устыдить сына не удалось, тот только громче зашелся в кашле, а глаза налились слезами. Родители уступили и оставили его дома. В итоге Оливер отвез жену с младшим сыном в Бад Ар, проводил их до самого бассейна, но сам даже внутрь не вошел, а вернулся в Кельн, домой, чтобы со старшим посмотреть футбол – на сердце стало не спокойно, что Марк один. Сын, похоже, входит в новую стадию взросления, и старт этой стадии его проекта насторожил внимательного отца. Он считал, что обладает более чутким ухом к тому, что происходит с мальчиками, нежели жена. Что вполне естественно, ведь он тоже был мальчиком. То, что Марк взбунтовался не из-за футбола, ему в голову не пришло.

После футбола, где «Кельн» еще и продул, Оливер поднялся и поехал за половиной семьи. Он бы не опоздал к условленному сроку, но на выезде из города попал в пробку. Как он мог забыть, что в дни игр бундеслиги, где одновременно проклинаемый и любимый жителями «Кельн» принимает гостей на своем поле, движение транспорта происходит по особым законам. И доктору Дитриху пришлось пробираться сквозь стадо гудящих недовольных баранов, обвешенных красно-белыми флажками. В этом было мало приятного. А дальше – хуже. Стоило выбраться на автобан, как слух огорчил предательский перестук, доносящийся из мотора. Можно было себя утешить, что амортизаторы зачахли или глушитель провис, но Оливер привык глядеть правде в глаза – так стучит только приводной ремень, и доживает этот ремень последние часы. Пришлось сбавить скорость, так что речи не могло быть о том, чтобы наверстать время, упущенное в пробке. Но и этого мало. Петра не брала трубку, ее мобильный мерзким голосом уверял, что он выключен. Голову Оливера посетила нехорошая, неправильная мысль. До тех пор, пока VW собирали в Германии, приводные ремни так быстро не летели. Теперь их где только не мастерят – от солнечной Испании до холодной Польши и вороватой Румынии. Хотя Польша – тоже вороватая!

Подумав так, он внутренне оглянулся, не услышал ли кто, и отругал себя. Вспомнив, что вокруг нет никого, он укорил себя еще раз – он не должен позволять себе таких выпадов, таких огульных выводов. И вообще, это не он! Он не мог так подумать. Ремень тем временем продолжал стучать. И нехорошая мысль нашла новое русло. Он, Оливер, может жить без машины. Он может от нее отказаться. Если ему скажут (Бог, например, подаст глас), мол, «послушай, сын мой, давай так – я ломаю твою машину, и буду ломать всякую твою машину, я нашлю проклятие на их ремни. Но взамен – взамен я закончу войну в Сирии. Ты согласен»? Конечно, Оливер был бы двумя руками «за».

«Но, – продолжил пытать себя водитель, – если Бог мне предложит другое «либо»: все немецкие машины станут такими, как корыта на колесах, как русские Lada, а за это беженцы из Африки примут и полюбят правила европейской жизни, и эти правила примет весь мир, согласен ли ты, сын мой»? Нет, не согласен. Это с его стороны не правильно, это не гуманно и не очень логично, но это так, – признал Оливер. Виктор как-то рассказал, что у русских то и дело на уме проклятые вопросы, и что там принято верить, будто красота спасет мир… Что ж, это тоже проклятый вопрос, очень проклятый, потому что правильная немецкая машина, немецкий автомобиль – это образ идеального мира, которым ты, доктор Дитрих, оказывается, не готов пожертвовать. Даже ради беженцев! С такими удивительными или глупыми мыслями в голове он дотащился до цели. А там, в Бад Аре, творилось что-то не то. На подъезде к купальням, повсюду сверкали синие блестки мигалок. День явно стремился оправдать японскую пословицу «дурное начало – бесславный конец».

Серебристые, с синими полосами автомобили под острыми углами заняли позиции и у казино и у бассейна. Возле них прохаживались стражи порядка с хмурыми лицами. Неожиданно небо разродилось дождем, и его мелкие капли пробивались полисменам за шиворот, скатывались под бронежилеты.

Оливера не остановили, и пропустили в холл купального комплекса, сопроводив усталыми взглядами. Там толпилось много людей, тут и сям тоже стояли и ходили полицейские и медицинские работники. Но Оливер среди фигур сразу распознал Петру и бросился к ней. А вот и Давид, мальчишка прыгает на одной ножке, наклонив голову и руками вцепившись в бедро матери. Видимо, вода попала ему в ухо. Слава богу, все с ними в порядке… Главное, не захлебнулись, не погорели, не отравились. За шаг до них Оливер остановился. Замер от полноты любви. «Это от заботы,» – про себя произнес он, подчиняясь привычке всякое неестественное действие проговорить с пояснением. Ему никогда не приходило на ум, и не могло прийти, что любовь и счастье – несовместимые состояния. Счастье – это иллюзия достигнутой мечты.

Любовь – это постоянный страх потери. Доктор Дитрих сделал шаг к своим, и заключил их в объятия. «Что происходит»?

Поначалу то, что он услышал от Петры, его не расстроило, и даже не задело. Ну и что, что обокрали? Главное, целы! Но Петра имела совершенно иной взгляд на вещи. Она восприняла его утешение как проявление легкомыслия или равнодушия.

– Как это все равно? Не обокрали нас, а ограбили. А это насилие!

Да, Оливер, обокрали ее и других женщин. Ограбили – ладно, но поиздевались, нагло, грязно. Окружили кодлой, пританцовывали, пели тарабарщину, но кричали про свободу и про секс. Детей не тронули, дети даже толком ничего не поняли. Зато женщин зажимали в кольцо, в плотное кольцо, так что ишачий запах изо рта в самое лицо, отнимали сумочки, опустошали и отбрасывали, да еще под белье успевали запустить воровские пальцы. По груди, по попе, между ног. И все это – не миг нашествия, а долго, в несколько заходов, несколько бесконечно оскорбительных минут.

Петра прищурилась, и сухо, как показалось Оливеру, со злобинкой сообщила, что ее такое унижение миновало, ее личная утрата ограничилась сумкой с документом и небольшой суммой денег, но от этого ей не менее унизительно за других пострадавших женщин. И самое обидное, что грабители, насильники, насмешники – это все до одного темнокожие юноши. (Последнее, однако, она добавила Оливеру дома, тет-а-тет, а полицейских при допросе ввела в заблуждение, мол, не заметила никаких примет, так была ошарашена. Да те и не настаивали на деталях, только записали, что пропало, и все. А ведь один запомнился ей. Его глаза, весь его облик, и даже его поведение отпечаталось в ее памяти. В глазах – не похоть, а убежденность, как в фильме про леваков – точно такие глаза были у героя фильма об алжирских волнениях во Франции. Случился такой фильм в ее молодости. Герой отчаянно боролся за справедливость против белых расистов и приверженцев старого колониального мышления. В конце фильма он погиб. Его забили арматурой. Его и его Джульетту… Да, герой глядел на Петру с экрана вот такими глазами. Глаза – это уши. Эти уши открыты единственной. Единственной на свете. Глаза – это рот. С губ готово сорваться обвинение миру. Такому несовершенному, такому несправедливому. Откуда тут эти глаза? Петра и хотела бы поделиться с Оливером, но чем? Как ему объяснить словами, что ее саму сейчас распиливает на две не совместимые части: как у простого подонка, почти у насильника могут быть глаза, исполненные правоты? Какой правоты? Что, кроме похоти, может двигать этими недоделанными самцами? У нее самой нет объяснения и ответа, как это совместить. И как тогда ей рассчитывать на то, что муж поймет? Поэтому она предпочла и тут промолчать. Лучше забыть. Лучше – забыть).

Когда до Оливера дошла вся глубина унижения, которое выпало пережить жене, он расстроился не на шутку. Испуг, который должна была испытать Петра, пропажа денег и сумки, и, самое главное, то, что он из-за глупых, случайных обстоятельств не оказался рядом, не защитил жену и других женщин! И вот еще что: это он не согласился взять Виктора. А ведь русский в прошлый раз действовал решительно! Отказ брать русского – это ошибка? А произошедшее – не случайность, если разбираться с самим собой по гамбургскому счёту? Впрочем, Петру занимало другое.

– Эти беженцы-арабы ужасно воспитаны, они вот так относятся к чужим женщинам, к чужим матерям. Но если их поймают и выдворят обратно, куда-нибудь в Тунис или в Нигер, то они все равно вернутся к нам. Но уже как террористы. Нет, это нам испытание, и мы должны его выдержать, – твердо, даже очень твердо и убежденно произнесла тираду жена. Для большей убедительности она положила руку на плечо спутника жизни, давая понять, что видит в нем союзника и не таит на него обиду.

– Сейчас особенно важно защитить свободные дни в бассейны. Нельзя дать правым использовать эту гадость и отыграть назад. Кто знает, скорее всего этот эксцесс – происки исламистов. А в бассейне плавали самые нормальные беженца. Всегда надо искать, кому это выгодно. Исламисты мечтают похоронить интеграцию под нашими ценностями, – рассудила мужественная женщина. Ее зрачки ширились, глаза из серых превратились в черные. В Оливере заговорил врач. Да ведь это суперстресс, твердость может быть предтечей надлома…

– А у нас приводной ремень скоро полетит, – сообщил он жене, пробуя отвлечь, и обнял ее за талию.

– Ты согласен со мной? – не поддалась та.

Тут-то в его голове и родилась счастливая мысль о приеме беженцев в его частной клинике.

– Согласен. Но бассейн – это чужая игра. А я устрою для беженцев бесплатную профилактику. У себя. На нашем поле.

Эта идея сразу овладела Оливером и сформировалась в практический план. И Петра вдохновилась его замыслом. Больше того, теперь она говорила только о нем и пребывала в возбуждении необычайном. Муж видел, что происшествие в бассейне даром не прошло. Но не думал, что ее настигнет настоящая депрессия. Однако прошли несколько дней, и экзальтация обернулась болью в затылке, тяжестью в левом подреберье, бессонницей. Оливеру пришлось договориться с доктором Оксом, взять за свой счет и два дня побыть при ней. У него зародилось подозрение, что жена не все рассказала и ему о перенесенном унижении, но он не стал глубже лезть к ней в душу. Зато свободные дни он использовал с двойным толком. Он не только ухаживал за Петрой, но успел организовать дело с профилактикой для беженцев. Чтобы этого добиться, ему пришлось побегать по бюрократическим кабинетам, где попытались запретить его инициативу, мол, нельзя проводить обследование тех, кого номинально нет – люди из спортивного зала не имеют ни регистрации, ни страховки. А что, если объединение врачей или страховщики увидят в этой затее скрытую рекламу и нарушение условий честной конкуренции? Нельзя! То есть можно, и все замечательно, но нельзя без разрешения бунда… Однако Оливер был настоящим немцем. Он умело и последовательно одолел сопротивление бюрократии их же оружием. Потому что шел к ним не наобум, шел подготовившись. И победил их одного за другим. Немецкому среднему бюрократу что нужно? Не взятка, а чувство собственной значимости при максимальном контакте с собственным креслом. Так разве не возвысится он в собственных глазах, если ему показать параграф, согласно которому он может вровень смотреть с бундом врачей или с больничной кассой? И при этом никуда не бегать и ничего дополнительно не делать? В результате Оливеру дали допуск в спортивный зал, где расселили около ста беженцев. Там доктор на английском и на пальцах с тем же терпеливым, но куда более доброжелательным выражением лица постарался объяснить, кто он и зачем пришел. Много времени ушло на то, чтобы люди, поселившиеся в зале, взяли в толк, что он не поможет им получить деньги от города и не обеспечит продуктами, и не поспособствует в оформлении документов. А когда мужчины поняли, что он – врач, который предлагает посмотреть их зубы и только зубы, – когда они это поняли, то утратили к нему интерес. И тогда Оливеру пришел в голову решающий победный ход. Он успел вернуть внимание отвернувшихся от него мужчин и сообщить им, что смотреть намерен зубы у детей. Только у детей. И сразу вокруг него образовался круг женщин. Как уж это произошло, то ли их мужчины свистом позвали, то ли наоборот, это женщины мужчин потеснили, когда о детях зашла речь – то Оливеру не ведомо.

С женщинами оказалось просто. Он им объяснил, во сколько и куда им придти, а они закивали головами в платках, похожими одна на другую, и при этом, как отметил точный глаз Оливера, такими разными. Его удивило и даже умилило это простое практическое наблюдение. Придя домой, он, наконец, смог порадовать жену известием об успехе! И это известие подействовало лучше иных лекарств – стряхнув хандру, Петра стала по-своему готовиться к этому дню. В назначенный час она, забрав Марка с последнего урока из школы и приобщив к Давиду, с груженым рюкзаком за плечом, горделивым и снова уверенным шагом вышла из дома и направилась в клинику. Светило солнце, к полудню стало совсем тепло, хотя сырой кельнский ветер напоминал о том, что расслабляться и в полной мере доверять весне, поддаваться ее искусу, рано, тут нужна осмотрительность.

Зуб-лишенец очнулся, и Виктору пришлось оглушить его ударом обезболивающей таблетки. Но с ночи беспокоящая, томящая боль нарастала, гулом накатывала и накатывала валами из недр черепной коробки, и старалась протиснуться через узкий канал нерва наружу. Уснуть удалось только под утро. Зато как уснуть! В кои-то веки на него нашло сновидение. Ему привиделось, что он – инженер на буровой, где-то в Азербайджане. И бог знает в каком далеком году, еще при царе – все в телогрейках, в сюртуках, в шапках бараньих.

Столпились люди возле скважины, и ждут, как выстрелит фонтан нефти. А тот никак не прорвет толщу земли. Ткнет ее, ткнет, а хода нет. И вот смотрят люди то в землю, то в тяжелое небо, а то на него, тощего русского инженера, как будто его вина в том, что недра не разродятся.

И он смущен, он улыбается виновато, и жмется от людей к центру, туда, где пульсирует кровь земли. Он боится, как бы не осерчали горластые люди в кучерявых шапках, он просит, чтобы, наконец, пробилась жижа наружу. Уж больно свирепы мужские лица. Они надвигаются на него, оттесняя сюртуки и телогрейки, уже само небо пахнет бараньей шерстью. Оно кажется с овчинку. И он кидается на землю и пытается пролезть между леса ног наружу, но его ловят за шкирку – и тут что-то происходит, запахло серой, все бросают его, и он вырывается в пустоту…

С чувством вины и страха Виктор очнулся. Часы указывали на то, что он безнадежно проспал утренний прием у дантиста. А ощупывание собственного лица выявило неприятное изменение, верность которого подтвердило зеркало – скулу начало раздувать. Но Виктор остался верен «русской» многолетней привычке во всем хорошем искать ростки плохого, а в плохом – зачатки еще худшего, которое благодаря этому плохому не состоялось. Он сообразил, что с битой губой и распухшей скулой у него есть все шансы пройти к Оливеру без очереди.

Оливер начал прием как обычно, и до обеда принимал плановых пациентов. А после обеда тех, кого не успел принять, он отправил по домам, предложив другие дни. После посещения приюта для беженцев, организованного в спортивном зале школы, где учился Марк, доктор Дитрих неоднократно представлял себе момент, когда он начнет прием иракских и сирийских детей. Он уже составил себе предварительное представление об их зубах. Но как организовать порядок в очереди? Воображение рисовало одну и ту же картину, как перед забегом атлет видит момент старта и самое трудное из препятствий, планку и лужу – он начинает прием и женщины все разом рвутся к нему в кабинет.

Недавно он застал по телевизору передачу, где было показано, как быстро разгораются драки между беженцами в приютах. Ссорятся в очередях за едой, ссорятся в очередях на подачу документов. Но в приютах имеется охрана, там работают волонтеры. А он – один, да фрау Шпеер на всех. И теперь доктор Дитрих проигрывал различные способы действий в экстренных обстоятельствах. Он додумывал каждый вариант до конца, стремясь не упустить деталей, и всякий раз находил решение, выходил победителем. Когда же час пришел, все оказалось более простым и будничным, чем картина, которую рисовало воображение. Мальчишки оказались не такими уж непоседами, девочки жались к мамам и старшим сестрам, а темные одеяния взрослых женщин даже придали светлому кабинету особую, художественную полноту. Фрау Шпеер по очереди приглашала их в свою приемную, определяя очередь близостью к двери, и там старалась записать фамилию, имя, возраст… А Оливер, предоставив бразды правления своей помощнице, сам – углубился в обычную работу, он обследовал зубы и десны. Время от времени, как бы между делом, он вглядывался в глаза подопечных детей, мысленно сравнивая их с глазами Марка.

Будучи поглощенным работой, Оливер не слышал, что в приемной произошла перемена, там стих щебет детских голосов. В клинику зашли двое мужчин, – юный, с высоко выбритыми висками, вплоть до черной полоски, проходящей от темени к затылку, и человек постарше, с выдающейся внешностью.

Он был хромым, черные волосы с седыми проседями спускались острыми кончиками ниже плеч, но не скрывали лысины. Лицо не смуглое, а суровое и темное. Оба посетителя проигнорировали предупреждение фрау Шпеер, что прием только для детей и подростков, и проследовали вперед, не повернув голов в ее сторону. Первым, припадая на одну нога, шел старший. Стоило ему попасть в приемную, как две женщины вскочили со стульев и отступили к окну. Черный человек воспринял это как должное и уселся на освободившееся место. Его примеру последовал и юноша, на крепком бицепсе которого можно было разобрать цветную татуировку, ловко собранную из льва, змеи и арабской вязи. Он сделал знак ребенку одной из матерей, и тот пошел к нему и оказался меж его коленей. Парень погладил мальчишку по голове. На его губах появилась благостная улыбка.

– Сейчас Малик пойдет! – громко, но не грозно, сообщил он, указав на спутника. Никто не возразил. И тут в приемной появилась Петра. Марк и Давид внесли за ней большой рюкзак, к которому устремились все взгляды, и, поставив его на пол посреди комнаты, принялись извлекать детские игрушки и предметы ширпотреба секонд-хэнд. Это и была «домашняя заготовка» Петры Дитрих, ее сюрприз и ее вклад в правильное дело, задуманное мужем. Из рюкзака стали появляться мишки, зайки, машинки. Игрушки сразу оказывались в руках маленьких беженцев, которые устремились в центр просторной приемной. Один только мальчишка, оказавшийся под опекой татуированного, остался на месте, с завистью глядя на других, но не вырываясь из объятий молодого человека.

Черный человек даже не взглянул на мешок с гостинцами. Он испытующе и неотрывно смотрел на Петру. Та ответила ему тем же, как-будто угадала вызов. Так они и замерли в воздушной дуэли. А тем временем Марк достал два архаичных, но вполне дееспособных агрегата, принадлежавших Оливеру еще до появления у него смартфона, и протянул перед собой. Но никто не поспешил к нему, никто не освободил от телефонов его ладошки.

– Please! – не понимая, в чем дело, предложил он, – Take it please![7]

Тогда парень с бицепсом оторвал пятую точку от стула. Он посадил на свое место мальчишку, сделал шаг, взял один из мобильных из руки Марка, поднес к носу, понюхал и поднял над головой.

– Альте Шайсе! – гаркнул он по-немецки, и специально для Петры, обернувшись к ней, пояснил по-английски, что такое старье никто даже в руку не возьмет. Глаза блеснули недобро. – Иди сюда, – он подозвал того мальчишку, который только что был им обласкан, – держи, можешь разобрать или молотком разбить, посмотришь, какие у этих япошек внутренности.

Губы, тонкие губы Петры, похожие на губы Оливера, побелели и исчезли с картины лица. Сильной рукой она нащупала шею Давида и за нее притянула его к себе.

– Возьмите сначала старые телефоны. Попользуйтесь. Как только будет возможность, у вас появятся новые. Но не надо их ломать. Ломать ничего не надо. Отдай, мальчик! – попросила она. Дети уставились на рослую женщину и ее белокожих отпрысков. На мальчиковых лицах проявилось общее нахальное выражение, с которым Петра однажды уже познакомилась в бассейне. Ей стало не по себе, хотя она помнила, что находится на своем поле, в Кельне, в офисе собственного мужа.

– Отдай телефон, Керим. И не сквернословь. А ты не сердись, добрая женщина, а послушай. Льва тухлым мясом не прельстишь и не приручишь. Повторяю: такую рухлядь никто в руки не возьмет. Из наших – никто не возьмет, – произнес по-немецки черный человек, названный Маликом. Его голос прозвучал глухо и торжественно. Молодой спутник опустил глаза и поспешил отдать телефон Марку.

– Львы в Европе живут только в цирке и в зоопарке. А здесь живут люди! – как можно тверже ответила Петра.

– Люди могут оставаться кроликами, а могут стать львами. Но запомни – там, где появился лев, кролику нет места.

Петра не собиралась сдавать позиций, но не нашлась, что ответить. И тут к ней пришла неожиданная подмога. В проеме двери стоял Виктор.

– Беженцам нужны смартфоны, чтобы там был интернет. По интернету они получают указания, куда и зачем идти по Европе. Смартфон – основа быта нового людского муравейника, который они здесь начали строить по образу и подобию.

Произнеся это, русский зашел в приемную и занял место как раз между черным человеком и Петрой. Песочного цвета, легкой ткани, мешковатый пиджак, подчеркивающий полноту, желтая старомодная, из хлопка, майка, дачные туфли, веснушки на белой коже тыльных поверхностей ладоней – все это в один миг отметила Петра – в ее глазах русский имел вид не то что не воинственный, а больше нелепый. Нельзя сказать, что появление этого человека в дверях ее подбодрило. Лучше бы вышел Оливер. – Смартфоны? – подхватила Петра, чтобы хоть что-то сказать, – Смартфоны? И это все? Все, что нужно львам?

– Сегодня это все, что нужно от нас муравью, чтобы почувствовать себя львом.

– Э, это он меня назвал муравьем? – обернулся к старшему тот, кто был назван Керимом. Татуированный бицепс грозно вздулся. Петра вздрогнула и отступила на шаг.

– Человек сказал правду так, как ее видит он. Если от сердца, то нечего копить обиду. У человека всего два глаза, не сто…, – осадил молодого черный человек.

– И те кривые, – хмыкнул молодой, сбавив, тем не менее, обороты.

– Бывают и сто кривыми, а тут не больше двух, – на свой лад согласился старший.

– Муравей ничем не хуже льва, но ему больше нужна мобильная навигация, – пошутил Виктор. Он не вполне разобрал, что именно эти люди произносили по-английски. Неизвестно, куда бы повернулась беседа, но тут появилась фрау Шпеер, и пригласила Виктора в кабинет. Керим вопросительно посмотрел на Малика, ожидая какого-то сигнала, но тот прикрыл веки, и словно погрузился в дрему. Сочтя, что история между черным человеком и Петрой исчерпана, Виктор пошел на лечение.

Оливеру было не до Виктора, но он не мог отказать ему, пациенту с острой болью, несмотря на опоздание. А, обнаружив исчезновение половики знакомого зуба, он поинтересовался обстоятельствами дела. Однако, получить от Виктора вразумительного объяснения не смог. Тот почему-то не захотел рассказать правду и вместо этого выдумал анекдот, в котором выглядел комично и даже неловко, – мол, идет он себе и видит, как у подъезда молодой человек писает на стену. И не просто, а фигурно, как будто пишет вязью. По-немецки удачная игра слов: pinkelt-pinselt…[8] Почти как по-русски. И запаса чернил у него – как у свеженапившегося верблюда. На что верблюду два горба? Потому что жизнь – борьба. На замечание Виктора «писатель» оборачивается, рассказчик пытается увернуться, оступается и губой стукается о косяк двери. Пол зуба как нет. И никакой черной кошки.

– Не повезло! – подвел итог Дитрих. Он не рассмеялся, не посочувствовал и не поверил рассказу. «Не хочешь поделиться – твое дело, только меня не проведешь, уж травму от удара кулаком от встречи со стеной врач отличить может». Хуже то, что с покалеченным зубом теперь предстоит много возни, на которую нет времени, он должен вернуться к детям. Поэтому Оливер, скрепя сердце, сделал часть работы, обработал поврежденную десну, и отправил приятеля в приемную, наказав в 17:30, по окончании приема, прийти, чтобы доделать необходимое.

– И будь на улице осторожнее с писающими мальчиками, – подколол он «русского пациента», дав понять, что не поверил в его сказку.

Доктора Дитриха нежелание Виктора рассказать правду не вывело из себя. Но он вспомнил, что на русского потратил внеплановое, сверхплановое время. Это время он изъял ради беженцев у своих клиентов, и сейчас не смог найти никакой разумной причины, почему им пользуется русский. Только потому, что он – его приятель? Вряд ли поэтому. Никого из своих приятелей он не примет вне очереди без острой боли. Но и острой боли он у пациента не наблюдает, хватило бы сильной таблетки и день обождать. Так почему? Все-таки потому, что Виктор не просто знакомый, но беженец, и не просто беженец, а сложный случай? Пусть не злостный, не аморальный, не воинственный, но закоренелый в неверных убеждениях и в корявых привычках человек? Возможно, так. Так считает Петра. И нет смысла искать какой-то иной причины.

После того, как русский ушел, врач не сразу продолжил прием. Он вздохнул коротко, сделал глоток холодной воды, и проделал специальное дыхательное упражнение, почерпнутое из системы винь чун. Лишь завершив медитацию, он нажал на кнопку, дающую знать фрау Шпеер, что та может приглашать следующего. После глотка чистой жидкости настроение снова установилось на ровном рабочем уровне.

Помощница доктора Дитриха, стоило поступить сигналу из кабинета, поднялась из рабочего кресла, размашистым жестом оправила халат, и направилась в приемную. По пути она успела бросить взгляд на небольшое, овальной формы, настенное зеркала. Этого короткого осмотра ей хватило, чтобы снова, уже в какой раз, подумать о собственном теле. С одной стороны, округлые женственные формы, тяжелая, но еще высокая грудь, крупные ладони с длинными пальцами, широкие бедра – чем плохо? Помощница знала, что еще нравится мужчинам. С другой стороны, раньше она нравилась и себе, а теперь закралось сомнение – не лучше ли похудеть? Популярный кельнский шоумен говорит, что мода на худых пройдет, а женственность непреходяща. Но иногда хочется быть модной, а не вечной. Это звоночек о возрасте. Надо следить за собой. Она уже обратила внимание на то, что молодые мужчины, заходя в клинику, перестали задерживать на ней заинтересованные взгляды. Но ничего…

Фрау Шпеер встряхнула пышными русыми волосами и, окончательно решив купить абонемент в фитнес-зал, двинулась в приемную твердым шагом. Там уже не было ни Петры с детьми, ни Виктора. «Пожалуйста, очередь Ваших детей», членораздельно по-немецки и по-английски к одной из восточных женщин. Слова она дополнила жестом, поманив ребенка, который вился возле ног матери. Черного человека и молодого, нахального парня, которые оказались тут помимо ее воли, она предпочла обойти взглядом. Очередница поспешно вскочила, но, даже не распрямивши спины, замерла. Помощнице доктора Дитриха простоватость манер и стиля, как это положено кельнской нации, не мешала оставаться наблюдательной и бдительной хранительницей порядка в совместном хозяйстве с доктором Дитрихом. И черный платок, глубоко надвинутый на лоб женщины, не скрыл от нее взгляда, брошенного на Черного человека. В перехваченном коротком послании фрау Шпеер успела прочесть и почтение, и страх, и испрошение разрешения. Черный человек по-своему истолковал направленный ему сигнал. Он тяжело, не сразу поднялся и направился в кабинет врача, не оборачиваясь ни на кого. Никто среди беженок не высказал неудовольствие, не напомнил об очереди, не обратился с немым вопросом «с какой стати» к помощнице доктора Дитриха.

Безропотность женщин настолько поразила ее, что она, будучи не робкого десятка и бойкой на слово, замешкалась, как и тремя четвертями часа раньше, при появлении неприятного визитера.

Черный человек уже заходил к кабинет, когда в его искривленную спину полетело слово острастки.

– Обождите, сейчас не Ваша очередь. Доктор Вас не примет, если Вы так…

Фрау Шпеер устремилась за хромым, но он не удостоил ее оборотом головы. Дверь за его спиной затворилась перед ее носом.

Оливер вышел на встречу очередным юным посетителям, чтобы поздороваться не из глубины кабинета, а при входе, возле самой двери, заслонив собой стоматологическое кресло. Много раз за годы работы он сталкивался с тем, что один вид этого агрегата, этого станка, вызывает ужас у иностранцев из неблагополучных стран. Не таких благополучных, как Германия. И когда перед ним оказался взрослый бородатый человек, он не отступил в сторону, а лишь отступил, коснувшись спиной мягкого подлокотника. Доктор Дитрих решил, что вот-вот этот дедушка или отец семейства пропустит вперед себя детей или внуков. Но не тут-то было. Посетитель оказался один, а до уха Дитриха донеслось предупреждение помощницы.

– Выйдите, пожалуйста. Вас вызовет фрау Шпеер, – как можно вежливее предложил Оливер, но ему пришлось оставить свою позицию у кресла и отодвинуться – человек прошел мимо него и уселся под головку бормашины. Оливер обратил внимание на хромоту. Ногу в кресло человек занес с трудом, подтянув сухой смуглой рукой раструб брючины. Именно этим обстоятельством Оливер объяснил себе поведение Черного человека. Есть инвалиды, которые привыкают к тому, что им всюду уступают дорогу. Но здесь принят иной приоритет, и второй раз отступать доктор Дитрих не собирался. Хватит ему Виктора. Он выдержал короткую паузу, достаточную, однако, для того, чтобы три раза незаметно, но глубоко вдохнуть, а на выдохе произнести «Терпение, терпение, терпение». Гедульд.

Затем он еще раз предложил человеку покинуть кабинет. Он извинился, но твердо напомнил, что принимает только детей. Дверь снова растворилась, зашла помощница.

– Извини. Извините, герр Дитрих. Не успела остановить, уж больно напористый этот господин. А наши беженки сидят смирно, как цыплята. Как кролики перед удавом, – по-немецки сообщила шефу сотрудница. Она не сочла нужным соблюдать политес, ее голос стал намеренно громким и сердитым. Фрау Шпеер была бы рада, если бы Черный человек понял смысл ее слов, но была уверена в том, что такой персонаж не может знать немецкого и все еще пребывает в плену чуждых архаичных представлений о жизни.

Оливер понял это и улыбнулся.

– Спасибо, фрау Шпеер. Мы сейчас уладим это недоразумение. А Вы идите в приемную и приготовьте следующих по очереди. Сейчас я их приму.

Женщина однако задержалась. Она собралась еще что-то сказать, но доктор Дитрих нетерпеливо перебрал пальцами, постучал ими себе по бедру, и сотрудница вышла разочарованная. Ей хотелось бы присутствовать при изгнании из рая. А он пододвинул табуретку к креслу и обратился к посетителю.

– Я понимаю, очередь не против, и Вы имеете свои основания. Я тоже был бы не против, если бы сидел в очереди. Но здесь – вот здесь – я единственный определяю, кто за кем. Порядков может быть много, и главное – следовать одному плану. У нас сегодня – право первого. Если нет острой боли. У Вас острая боль? Вы понимаете меня?

Оливер произнес эту фразу медленно и по-английски. Он выдержал паузу, внимательно глядя на человека в кресле и ожидая его реакции. В ответ он услышал немецкую речь.

– Хороший порядок, немецкий порядок. Поэтому все стекаются к вам. Вы хозяева. Только теперь так: если я сейчас выйду, к Вам сюда ни один беженец не зайдет. Ни один суннит. Никогда. Это не плохо, это не хорошо. Это так. Это дерево, выросшее не на вашем порядке и без вашего спроса. Но семя не спрашивает у земли, куда лететь. Дерево не спрашивает, где ему расти. Я уйду. Но сюда они, – человек кивнул на дверь и выставил вверх два твердых пальца, – ни ногой.

Незнакомец справлялся с немецкими формулировками так легко, что не оставалось сомнений – он не один год живет в Германии.

Оливеру кровь прилила к щекам. Первый импульс – взять наглеца, выкинуть за дверь, да еще вызвать полицию и вынести запрет на повторное появление в этих стенах, он подавил не без труда. Его мозг принялся с бешеной интенсивностью взвешивать, блефует ли Черный человек, или он действительно наделен столь большой властью над этими несчастными женщинами, что те принесут в жертву зубы собственных детей ради какого-то очередного бреда? Он не может этого исключить! Но если это так, то как надо поступить? Облегчит ли он грубым актом их путь к свободе? Или, наоборот, может что-то этим нарушить? Ведь об этом, именно об этом твердил ему русский. Типа, не ведая, не навреди.

Оливеру ох как не по душе было бы согласиться с этим тезисом, но… В конце концов, пусть тогда возвращаются в общежитие, а к осознанию необходимости свободы и эмансипации их подведет дальнейшая жизнь! Пусть ценой этого станут здоровые зубы их деток. Задача его, доктора Дитриха, все-таки врачебная. Он протягивает им руку помощи, но не в его правилах хватать этой рукой кого-то за рукав и тянуть в свободное будущее.

Или все-таки он обязан им и в этом помочь? Обязан продемонстрировать, что власть этого тирана, как и других тиранов, тут закончилась? Показать так, чтобы они почувствовали себя не отверженными, а принятыми в другое общество, в общество свободы и возможностей? В общество грамотной стоматологии, кстати!

– Пусть так. Вы уйдете, и никто больше не придет. Но от этого у «них» – Оливер отделил слово и отпечатал его ударением – у «них» зубы здоровее не станут. В Вашей воле сделать правильный выбор.

– На то воля Аллаха, – продолжил свою речь человек. В его интонации доктору послышалась не набожность, а ирония.

– А не может быть, чтобы Аллах свою волю выражал именно в том, что послал меня к Вашим женщинам и детям пригласить на осмотр? Может быть, бог таким образом предлагает им самим решать, какому человеческому порядку следовать, по какому укладу жить? – нашелся Оливер. На самом деле в нем уже какое-то окно захлопнулось. Чисто вымытое окно. Совершился выбор. Что угодно, но не иронию со стороны Черного властного человека, он станет терпеть у себя в клинике! Но со всей решительностью указывать на дверь врач не стал. Он оставил логике аргумента последний шанс.

– Мир, общество, не стоят на месте, и это тоже замысел высшего разума. Уступите ему, ведь истинная вера требует скромности. И дайте мне трудиться, как я считаю нужным. А о суннах судите в ваших медресе, и это будет правильно.

На лицо посетителя легла новая тень, в глазах мелькнула угроза. Так на облако, вид которого минуту назад не сулил дождя, иначе упадет солнечный луч, и становится очевидной неотвратимость ливня.

– У Вас с нами ничего не получится, – коротко выцедил человек.

– Это почему? – в тон ему парировал Оливер Дитрих. В нем начало роиться раздражение на самого себя – ведь человек продолжает сидеть возле него, опять отнимая время от дела. А он, поперек собственной воле и разуму, втягивается в дискуссию.

– Вы нас вознамерились воспитать. Выровнять, будто мы – зубы во рту. Или вырвать. А кто вы такие? Хозяева этой земли? Нет. Вы – временщики. Вы еще не поняли, что мы пришли сюда сами, по иному велению. Мы пришли с миссией, и это мы изменим и воспитаем вас. Мы спасем вас, мы отучим ваших юношей плевать в сторону храмов, поносить пророков грязными ругательствами и торговать воздухом, крича о равенстве и справедливости! Нас сюда привела не наша беда, не наша война, не жажда злата, и не ваш идол благополучия и порядка. Мы – песок пустыни, и нас несет вселенская буря из Сахары. Это новая буря, и имя ей – справедливость. И мы неотвратимы. Вы еще назовете этот ветер естественным законом природы. Что вам останется… А мы – волей…, – ответил человек. Оливера окончательно и неприятно поразило, насколько хорошо этот незнакомец, оказывается, владеет его родным языком. У него с трудом укладывалось в голове, как можно так освоиться в языке, а, значит, получить в руки ключ к культуре, и при этом так и остаться от этой культуры в стороне? В этом уже виделось нечто злостное.

«Воля – это воля стать специалистом, как следует выучиться, чтобы качественно и с умом делать свое дело, приносить пользу себе и людям. И системе, которая окружает людей. А слыть пылью Сахары – какая это воля? Это пшик пустобреха, аршлоха. Это демагогия. А демагогия – первое оружие врага разумного устройства, будь то маоист, фашист или исламист»!

Доктор Дитрих не произнес этих слов вслух, но перестал стесняться в выражениях во внутреннем монологе. «Все, хватит. Ты мне не интересен. Ты, аршлох, из бесконечного списка интересных мне людей уже вычеркнут. Ты внесен в мой личный черный список. Иди отсюда, и где-нибудь там трать чужое время на такую демагогию. Трать время Виктора, у него, бездельника, бесцельника, его много. С ним ты еще и общий язык найдешь»…

– Так что, будете меня осматривать? Или я ухожу? – прервал молчание врача Черный человек. Казалось, он только ждал того, что ему будет указано на выход. Но мысль доктора Дитриха от столкновения с таким волнительным предположением, что перед ним не заурядный артефакт давно ушедших феодальных веков, а настоящий исламист, развернулась в неожиданном направлении и задержала руку, уже готовую к изгоняющему жесту. Он никогда в жизни не встречал террористов. Один из его знакомых в Кельне когда-то симпатизировал RAF, но это было сорок лет назад. Знакомый повзрослел, раскаялся и стал вполне «зеленым» – в смысле симпатии к партии «зеленых» – рукопожатным человеком, адвокатом и руководителем небольшой благотворительной организации. К тому же, активисты RAF не убивали обычных врачей, они охотились за людьми совсем иного сорта. А если этот человек – даже не просто исламист, а джихадист? Если настоящий джихадист сидит в его кресле, прямо возле него? Если завтра в отместку он придет сюда с ножом? Сердце екнуло. Врач глубоко вдохнул. Он постарался немедленно овладеть собой. Дело сейчас не в том, чтобы в испуге звать полицию. Черному человеку нечего предъявить и он превратит это в свое шоу, в свою победу.

«Да и не джихадист он. Джихадистом должен быть молодой, потерянный, темный. А этот – черный. Этот – не для бомбы. Этот – яд для ума. А, значит, сказав «а», надо сказать и «б». Никто не принуждал тебя ввязываться в эту историю, и никто не обещал, что помощь беженцам обойдется без эксцессов и не будет таить никаких опасностей. Чем ты заслужил большую безопасность, чем твои коллеги в Могадишо?». В эту минуту Оливер опять вспомнил о Викторе, которого в кресле сменил Черный человек. Шлепок по попе в бассейне отражается появлением вот этого закоренелого типа. Что, Виктор, его тоже шлепнешь по попе? Или этого ты выкинешь за шкирку? Зеркало. А кто тогда придет в следующем отражении? Воспоминание это привело доктора Дитриха к неожиданному, не стандартному и даже, как ему подумалось в тот момент, к изящному решению, как поступить с Черным человеком. Он усмехнулся.

Раздражение разом схлынуло, освободив дорогу позитивной, деятельной энергии, которая не может копиться в тупиках сознания.

– Хорошо. Посмотрим, что с Вашими зубами…

Врач приблизился к человеку, склонился над ним, несколькими уверенными жестами привел того в положение с откинутой головой и зафиксировал рот в широко раскрытом, львином зеве. Он набил между деснами, под нижнюю и под верхнюю губу, побольше тампонов, провел по зубам розовым раствором – (кстати, зубы на удивление оказались ровные, здоровые, уверенные, как и немецкий язык в устах этого пациента) – и так оставил.

– Теперь посидите так, постарайтесь не закрывать рот. Состав должен подсохнуть. Я скоро приду.

Сделав так, Оливер вышел из кабинета, захватив с собой зеркальце и другие, самые нехитрые инструменты. Он поспешил в приемную, где и принялся осматривать подопечных. Пусть не в кресле, пусть под обычным светом, зато оперативно, как в «поле», бойко, весело.

Хороший врач должен уметь работать в «поле». Как он сразу не догадался вести прием здесь! Помощницу он попросил заходить в кабинет каждые три минуты, менять тампоны и быть особенно вежливой с особенным господином.

А Виктор тем временем стоял под окнами клиники. Перед ним, над ним возвышалась Петра. Она без умолку говорила, стараясь как можно спокойнее изложить свое отношение к произошедшему. Спокойствие ей на этот раз не вполне удавалось. Давид возил по асфальту зеленый игрушечный Фольксваген, так и не попавший к детям-беженцам, его глаза оставались припухшими от недавних слез. А Марк ходил вокруг, изображая безразличие к разговору взрослых, но время от времени поглядывая на мать и на ее собеседника.

Да, Петра пребывала в возбуждении. Дело в том, что ее осенило – Дитрихам надо, просто необходимо подружиться с семьей девочки-беженки, мать которой испугалась Черного человека. Надо взять под опеку хотя бы одну семью. Надо помочь ей обустроиться, дать почувствовать этой семье себя увереннее – садик, спорт, музыка, язык. Надо начать с этого малого. А потом, когда подопечные обретут уверенность в себе, они сами справятся с Черным человеком. И так далее. Каждая семья справится со своим черным человеком. А если Черный человек станет упорствовать, то тут уже дело за властью, за полицией. Но это будет крайний случай.

– Да, мы не во всем правы. То есть мы правы по сути, но не в методике. Не следует сюда пускать всех. Надо пускать преимущественно молодых. Надо открыть для этого специальные программы. Нужно время, чтобы их приучить к хорошему, привить привычку к правильному. И отучить от дурных привычек. Отвадить от злых учителей. От черных людей. Это надо же, сам пришел лечиться бесплатно, сам в жизни ничего не сделал, чем можно гордиться, зато учит, как тут у нас все неправильно. И не свою паству, а нас. И ведь действительно, действительно считает, что закон, благополучие и терпимость никого из них не переубедят, и не привлекут. Вот таких черных людей наши органы должны выявлять на подступах к Европе и гнать в шею. А Оливер ему зубы лечит. Не с этого надо начинать. Не с зубов!

Виктор не мог знать о том, что, говоря с ним, Петра вела борьбу сама с собой. Она узнала в татуированном парне своего оскорбителя. Он не был похож на влюбленного правдолюбца из кино. Другими были его глаза. Глаза послушника, в тот миг, когда Черный человек осадил его. Если бы не это, она была бы уверена. Хотя тот же лев с разеванной пастью. Первым порывом ее было тихонечко зайти в кабинет и шепотом, на ухо, попросить мужа выдрать у обоих пусть не все, так хоть по одному здоровому зубу. И без заморозки! Это зверство, но оно, зверское средство, излечило бы ее от депрессии. Ей не легко далось совладать с собой, и она ничем не выдала ярости на лице. Счастливо подоспел Виктор. Он ей помог. Появился в нужном месте в нужное время. Он не знает, чем на самом деле, но, на этот раз, очень ее выручил. Вероятно, в этом был смысл их встречи. Кармический смысл, как иногда шутит Оливер. Потому что драть зубы из мести – это зверство. Это недостойно ее. И дело в другом. Либо ей надо было тогда, в бассейне, сообщить всю правду угрюмым и не любопытным полицейским, либо остается идти дальше путем терпения и воспитания. Надо пойти в кирху…

Мысль о кирхе вдруг привела Петру к пониманию, что ей делать дальше на благо других людей.

А Виктор видел перед собой другой лицо. Он никак не мог найти в знакомых чертах той, которая ему недавно так нравилась. Лицо потеряло скальную строгость, которую вдруг озарял неожиданный, сильный и ровный луч. Морока паутинками легли на это лицо, покрывшееся оттого миллионом едва заметных морщинок. Тонкие губы шевелились, они приоткрывались и смыкались, но слова стали звуками одной слитной мантры.

Виктору вспомнился пейзаж, который поразил его при приезде в Германию. Автобус проезжал поле, засеянное рапсом. Только развернулся май, небо висело выпуклым куполом, надутым, как парашют или платье женщины, беременной двойней. Оно без упрека несло в себе могучее чрево земли, и светилось отовсюду ровным аквамарином. А под ним, слева, справа, и повсюду простиралась сочная свежая, по южному налитая зелень. И меж двух бесконечностей, голубой и зеленой, верхней и нижней, огромным, но ясным прямоугольником отпечаталось поле. Ковер, отмеренный безупречной рукой, густо и высоко цвел рьяным желтым цветом, но не подсолнечным, не сложным, как Солнце, а самым простым желтым, сродни мать-и-мачехе. Простота желтого по причине ее ограниченности и абсолютной правильности не вступала в противоречие со сложными отношениями Земли с ее куполом.

А по полю цветущего рапса шли подростки. Это были иностранцы, их было много, но над цветками видны были только черные шапочки их волос. Они двигались не вереницей, не клином, как птицы высоко над ними, стремящиеся в том же направлении, домой, в Вестфалию или Нижнюю Саксонию, с юга. Люди двигались россыпью. И вдруг улегся влажный теплый ветер. Стебли, оказывается, чуть пригнутые им, распрямились, обнаружив истинную длину – и накрыли головы. Те бесследно исчезли, утонули в желтом море, всхлипнувшем волной. Картина на этот миг стала идеальной. Виктор так и не увидел их больше, автобус увез его в другую даль. Но ему запала в память идеальная совокупность различных форм частного идеального, идеального в самом себе, и не предполагающего самой возможности быть усиленным ни большей сочностью, ни еще более прямой линией. Запала в память особым качеством гармонии в самый миг поглощения человечка.

Виктор больше не вслушивался в речь Петры. Он из вежливости кивал и поддакивал, угадав, что большего от него женщина не ждет. На сердце стало одиноко и даже пусто. Она, они с Оливером, о ком-то думают, беспокоятся, намереваются заботиться, а он? Ему эти заботы представляются бессмысленными и тщетными в сравнении с чем-то очень огромным, с чем-то совсем чужим, надвигающимся на них всех. И, в равной мере, чуждыми, потусторонними и очень размашистыми в отношении к его собственной жизни. Поэтому он не вслушивался, а просто следил за движениями ее губ и рук. Он предчувствовал наступление момента, когда она закончит говорить, попрощается и уйдет, и именно знание кратковременности близости доставляло ему высшее, художественное удовольствие.

Петра не заметила ни того, что Виктор ее едва слушает, ни того, что он что-то ищет в ее глазах.

Возможно, свою речь она на самом деле обращала не к нему, а к мужу. Наконец, фрау Дитрих излила душу. Взгляд ее, упершийся в Виктора, вдруг отразил непонимание, кто это перед ней и с чего она оказалась с ним на улице. Она вспомнила, как едва не спасовала перед молодым подонком, как едва не уступила в чем-то бородатому. И поняла, как же она устала.

– Вы еще остаетесь, Вам ждать до конца приема, а мы пошли. Детям пора домой, и так всякого наслушались, – подвела итог Петра. Она, более не медля, позвала детей. Протянула Виктору длинную руку. Тому осталось попрощаться и потрепать по волосам Давида и Марка. Старший подался, младший отстранился.

И они ушли. А Виктор остался. Он постоял, голым затылком упершись в шершавую стену, за которой работал доктор Дитрих. Вечер близился, а штукатурка еще сохранила солнечное тепло. Он глядел вослед странному существу о шести ногах. Ему тоже захотелось домой, махнув рукой на слепок зуба и на необходимость дальше латать канал. Ему захотелось присутствия боли.

Но хозяин этого дня рассудил иначе, он захотел, чтобы Виктор довел до конца какую-то идею, им, хозяином, вложенную в восход и в закат. Жизнь состоит в коллизии разных реальностей, и только одна среди них последовательно связана из событий, петелька к петельке, как шерстяной шарф, что вокруг горла. Есть другие, сотканные тоньше, порой из прозрачных тканей. Только Виктор оторвал голову от стены, решившись двинуться домой, как дверь распахнулась и на пороге возникла неуклюжая фигура. Хромой что-то сердито говорил молодому спутнику, грозил кому-то. Но, увидев своего недавнего оппонента, он осекся. Два немолодых человека, не произнося ни слова, глядели друг на друга неотрывно пять долгих секунд. Наконец, хромой с проворностью, которую от него трудно было ожидать, нагнулся к земле. Взгляд Виктора невольно последовал за рукой, коснувшейся асфальта – тротуар был усеян окурками, что не удивительно – через перекресток от клиники притаилось реальное училище. Черный человек поднял один бычок и распрямился, преодолев боль в спине. Он поднял его на высоту глаз, как бы предлагая Виктору получше рассмотреть этот экземпляр, как на диковинного жука, а потом бросил в урну, что стояла рядом. После этого, без какого-либо на то указания со стороны старшего, молодой умело, как моджахед или зэк, присел на корточки, и стал собирать окурки в ладонь. Потихоньку передвигаясь в присяде, он очистил пятачок возле входа, и продолжил бы это занятие, но хромой счел урок оконченным и поплелся восвояси. Татуированный оставил мусор, но не выкинул его, а сложил аккуратной кучкой возле урны, встал и последовал за ним, понурив голову. Со спины они выглядели, как старый мастер с кнехтом. На Виктора волной накатила жалость к хромому. Неизбывная жалость от ведения, как он хотел бы быть велик и соразмерен вере, предназначению, а остается мелок и обречен в намерении восстановить миропорядок и ограничить зло. Когда двое скрылись из вида, Виктор подошел к урне и, как в подзорную трубу, заглянул в ее нутро. Что-то он там, наверное, разобрал, кроме бычков, потому что отправился и не к Дитриху, и не домой. И не к армянке. Он пешком переправился на другую сторону Рейна, через мост Гогенцоллернбрюке, обрешетка которого сплошь увешана разноцветными замочками – знаками вечной любви, которую люди оставляют над большой вечной рекой с легкостью, с которой голуби оставляют на крышах следы интенсивного пищеварения. Идя по мосту, время от времени Виктор касался рукой замочков, и тогда, проворачиваясь вокруг неподвижной конструкции, они издавали скрип. На левой стороне Рейна он добрался до русского ресторана с пошлым названием Салтыков-Щедрин, и там присел до самого закрытия с графином водки, в одиночку выпивая то за жителей Глупова, то за премудрого Пескаря, то еще за кого-то, с русской классикой не связанного.