— Черт! я оступился. Дай мне спички; у меня нет.
Он подает мне свою коробку, которую я ему не отдаю; он и не думает требовать ее обратно. Дело сделано.
Мы идем дальше. Доходим до дверей прихожей: я открываю. Он входит и в то время, как он спускается вниз по ступенькам я говорю:
— Эмиль тебе все объяснит.
Я запираю дверь за ним. Кончено; я слышу, как он смеется; ему только бы смеяться. Он зовет меня. Я слышу как он переходит переднюю, зовет Эмиля, стучит в двери лаборатории.
— Стучи, мой друг! с той стороны — смерть.
Он говорит; мне приходит в голову послушать, о чем они говорят. Я прячу фонарь за выступом стены, чтобы луч света не проник туда и не выдал моего присутствия. Я прикладываю, ухо к толстой дубовой створке дверей. Я слышу лишь один из двух голосов, голос Бласкэца; другой доходит до меня лишь в виде жужжания, так как ему нужно пройти сквозь две двери.
— Заперт?
— Какой вздор!
...Эмиль долго рассказывает: я слышу шум его голоса Диэго с трудом понимает.
— Предатель?! Харгвина?!
Эмиль объясняет. Время от времени, восклицания недоверия, затем удивления обнаруживают передо мной, что мозг Бласкэса мало по малу делает успехи и начинает понимать. Но Шутник решительно болтает слишком много; он даже кричит; он сердится; вероятно, на Бласкэса, которого он обвиняет за его глупость, которая помогла мне и всему причиной.
Тот молчит. Сцена становится банальной; она мне надоедает; ничего нового я не узнаю; ничего интересного не произойдет за ночь. Теперь очередь болтовни; страданий еще нет. Идем спать. Но завтра я вернусь.
Я иду наверх; ложусь спать. Странно, и никогда я бы этого не предвидел: я не ощущаю никакой лихорадки, никакой нервозности; я очень спокоен и, чувствую себя как бы облегченным, обессиленным, быть может, сознанием оконченной работы и исполненного долга? Мне, собственно, нечего больше делать, разве только наблюдать, терпеливо выжидать, считать часы. Я нисколько не желаю торопить их: чем позже наступит развязка тем будет лучше. В настоящую минуту оба они были лишь в первой фазе своей пытки. Впрочем, я ошибся: Шутник вступает уже во вторую; после моего ухода он мог рассчитывать на помощь Бласкэса, но теперь уже полчаса как эта надежда уничтожена. После гнева — прострация. Период настоящих мучений начнется лишь на заре. Надо спать. Я призываю образ Хуаниты и Кармен; я вижу их: они улыбаются; я говорю с ними: они довольны... Я засыпаю.
С восходом солнца я уже на ногах. Тотчас-же я гляжу на часы.
— Шутник уже семь часов в тюрьме; Бласкэс — четыре. Это еще очень мало.
Я говорю старой служанке, чтобы отныне она готовила обед лишь для меня одного.
— Ваш хозяин уехал ночью со своим другом — французом.
Она привыкла к этим внезапным исчезновениям; впрочем она равнодушна ко всему.
Я иду в сад. Вы отлично понимаете, что я давно отыскал место, под которым находится лаборатория. Я иду туда.
Я стою над ними обоими.
Я хожу по ним; я хожу над их головами; я бью ногою землю, теша себя мыслью и сознанием своей власти, своего владычества. Я опускаюсь, наконец на нее, на эту запущенную, оставленную в течение многих долгих лет без обработки землю, прижимаюсь виском к ней и слушаю... Ни звука.
— А что если взрыв произойдет сейчас же, сию минуту, и мне придется взлететь вместе с ними?
— Не все ли равно? Нужна мне разве она — эта жалкая жизнь? Достигнута цель, выполнена и окончена задача, а с нею и само существование. Нет и не будет у меня больше ни новых целей, ни новых желаний. Долгие скучные дни, похожие один на другого как две капли воды медленно будут тянуться пока благодетельная смерть не прекратит наконец их течение...
Нет у меня будущего, да я и не желаю его...
— Рвись бомба, рвися скорее!... Я взлечу туда, вверх, вместе с вами!
Внезапно охватывает меня приступ бешенства: я скрежещу зубами, колочу кулаками неповинную ни в чем землю... Но постепенно успокоение снова овладевает мною.
— «Безумец», шепчет мне разум. «К чему торопиться, к чему желать, чтобы взрыв случился скорее? Наоборот... Пусть они живут там, пусть продолжаются их муки как можно дольше, весь сегодняшний день — всю среду, и завтра и послезавтра если это возможно, и... без конца, или по крайней мере, как можно дольше, как можно дольше...
И так же внезапно как охватило меня минутное безумие мое, мной овладевает вдруг страстное желание пойти туда, к ним, поближе и насладиться стонами их страшной агонии.
Я поднимаюсь с земли, и отправляюсь к подвалам...
Крадучись, на цыпочках, с полупритушенным фонарем спускаюсь я вниз и останавливаюсь перед дверью, первою дверью.
Прислушиваюсь — ничего, ни звука... Продолжаю ждать — ни звука...
— Заснули, что-ли они?
Выжидаю еще — мертвое молчание... Они спят, они конечно спят! Гипотеза эта меня раздражает; не стану отрицать даже что самолюбие мое как автора, организатора всего этого не было не оскорблено: я приговариваю людей к смерти, к мукам, к страданиям, а они спят!
— Погодите, я разбужу вас сейчас... Клянусь небом и адом, пробуждение ваше будет не сладко... Сердце ваше замрет от ужаса, волосы станут дыбом на голове и холодный пот покроет вас с ног до головы, когда кошмарное пробуждение проникнет в тьму вашей ночи.
Я вынимаю из кармана револьвер и разряжаю его в потьмах...
Двойной крик страшного ужаса! Стоны безумия, рев отчаяния, именно рев избиваемого на бойне скота понесся откуда то из-под земли...
Рев этот так безумен, так ужален, что дрожь невольно пробегает по моему телу...
Они подумали что это — взрыв...
Эхо раскатисто разносит звук выстрела по всему подземелью из подвала в подвал...
О, они здорово перетрусили... Теперь они молчат... Они стараются понять в чем дело... Они не отваживаются пошевелиться. Как отчетливо вижу я их сквозь эти толстые стены... Как бледны они! какой судорогой сведены их лица, как страшно шевелятся их губы, как широко раскрыты глаза впивающиеся в непроглядную тьму.
Бласкэс на ногах; он двигается, он ходит; я слышу его... Он лепечет вполголоса какие-то отрывистые слова, словно беседуя с самим собою... Шаги приближаются, он взбирается по лестнице, он начинает стучать кулаком по двери, крича глухим изменившимся голосом
— «На помощь! Спасите»!
Он по ту сторону двери... Я право считал его глупее! Он догадался повидимому что то был не взрыв, а нечто происшедшее вне каменных мешков куда они заключены...
— Откройте! Откройте! На помощь!!
Я, чтобы не выдать присутствия своего, стараюсь задержать в себе дыхание.
— Здесь кто-то есть?.. Откройте! Это ты? Это ты Харгвина? Откликнись!.. Я вижу полоску света в щели дверей... Ты здесь? Ты здесь говорю я тебе... Открой!
— Не открою, отвечаю я.
— Я знал что ты здесь... Открой!
— Нет...
— Эта шутка и безумная шутка... Эмиль рассказал мне... Ведь это вздор. Открой же скорее...
— Не открою...
Я забираю свой фонарь и удаляюсь... Он прислушивается к шагам, он зовет меня, зовет голосом в котором слышится такое отчаяние, что он на минуту смущает меня, колеблет мою железную волю.
Кармен, Хуанита, простите ли вы меня? На мгновенье я почувствовал жалость в сердце своем и чуть было не изменил вам и памяти вашей... Разве они пожалели вас? К чему же мне жалеть их... Я слишком понадеялся на свои силы; будет благоразумнее если я, не подвергая себя снова подобным испытаниям, совсем не вернусь больше сюда.
Выкарабкавшись из подвала я жадно вдыхаю в себя свежий воздух; дневной свет ослепляет меня. Небо чисто и ясно, над парком тянутся какие то птицы, всюду такая тишина, такой покой. Мне кажется что я только что вырвался из ада. В ветвях дерева растущего прямо над лабораторией гомозится галка... Восемь часов утра... Не больше ли? Время тянется ведь так мучительно долго. Они не чувствуют еще вероятно пока особенной жажды, но нервное напряжение вызванное моим выстрелом пробудит в них лихорадку... Буду стараться не думать о Диэго; мысль о нем почему то тревожит и беспокоит меня.
Чтобы души усопших поддерживали во мне бодрость, подкрепили бы меня — я принимаюсь молиться.
Здесь, в этом парке будет главный мой наблюдательный пост... Я пробуду здесь до конца, до самого конца... Почему не проводить мне даже ночи здесь под открытым небом? Сентябрьские ночи чудесны — особенно здесь в Героне, в этом благодатном климате, под этим мягким, прозрачным небом. Решено; я буду и ночевать здесь!
Я продолжаю ходить над ними, вокруг них, около них... Постоянной ходьбою своею я пролагаю в глухой траве широкой лужайки тропинки. Они вьются, как змейки, и я как змея вьюся по ним...
Часто смотрю я на свои часы; я словно гипнотизирую себя, наблюдая за медленно двигающимися минутными и секундными стрелками. Все это признаться довольно монотонно и я наверное заскучал бы еслибы не сознанье что это медленное течение времени, просто тоскливое для меня — адски мучительно для моих замуравленных.
Приближается полдень. Четырнадцатый час для Эмиля — одиннадцатый для Диэго...
Как раз время пойти что-нибудь поесть. — Полдень!
После короткой отлучки возвращаюсь обратно. По счастливому совпадению я нашел в библиотеке Диэго книгу переведенную с русского, в которой повествуется между прочим о муках перенесенных одною миссиею, проведшею в пустыне три дня без воды. Забираю ее с собой. Почитаю это лежа под деревом под ними... В некоторых случаях и воображение нужно подхлестывать; хочу испытать кое-что из всего этого на самом себе; беру поэтому также с собою порядочную горсть соли, стакан и большой глиняный кувшин, наполненный свежей водой и прикрытый мокрою тряпкою.
В течение целого дня, я, растянувшись под деревом, читаю и перечитываю о «муках жажды»; — для того чтобы возбудить свою, я беру время от времени на язык щепотку соли...
Проходит час, другой... Вот она жажда... Но я сдерживаю себя... Я стараюсь терпеть...
О, какая красота, какое величие таится в стакане прозрачной, свежей воды! Как искрится она на солнце! Что значит в сравнении с этим растворившимся в жидкость бриллиантом — все оттенки рубинов, топазов и опалов всевозможных вин и настоек...
Когда наконец я прижимаю к устам своим стакан — словно жизнь вливается в меня мощным потоком... Я пью жизнь, их жизнь, их кровь и осушая их вены я наполняю ею свои...
Гаснет день — наступает вечер...
Очень ли мучает их уже жажда? Я думаю, пока еще — нет, не очень, так себе; страшные муки еще впереди...
Спускается ночь... Зажигаются звезды... Не души ли праведников и мучеников это? Хуанита и Кармэн верно наблюдают сверху за мною... О, дорогие мои!..
Вот и ночь... Двадцать четвертый час для него... Двадцать четыре!
Я ложусь над ними прямо на сухую траву и покрывшись плащем своим засыпаю... Они бодрствуют вероятно, я — сплю отлично... Впрочем все же я просыпаюсь два раза; в последний раз на рассвете...
— Тридцать один!
Они верно здорово стонут там подо мной!.. Что если бы опять пойти их послушать?..
Я борюсь с этим страстным желанием в течение целого дня; так проходит среда... День тянется медленно, мучительно долго, совершенно похожий на вчерашний; для меня по крайней мере, не знаю как для них конечно...
— Сорок восемь часов!
О, какую страшную жажду должен испытывать теперь он, не осмеливающийся пойти и напиться! Сколько раз уже может быть отваживался он сделать шаг, два шага чтобы тотчас спохватиться и отодвинуться назад? Сколько раз в день? Сколько раз в час? Через сколько минут?
Я снова бы как вижу его...
На четверинках, в непроглядной тьме, с вытянутой вперед шеей и вытаращенными, но ничего не видящими и не различающими глазами, он медленно, чуть двигаясь, начинает ползти... То одной, то другой рукой он осторожно (о, как осторожно!) шарит по воздуху, словно лаская эту мрачную ночь своими дрожащими пальцами... Он ласкает тень и Тень уже ласкает его...
А что если он вдруг да найдет воду?..
Может быть он даже уже нашел... Может быть, все может быть, — но только это не изменит дела на много: смерть придет позже, процесс мести дольше продлится вот и все...
Третья ночь... Боже! она мне кажется бесконечной... Я просыпаюсь по крайней мере раз тридцать... Спал я действительно? Как это долго однако, как это долго... Когда же рассвет? или он не наступит сегодня? Для тех что там он не наступит никогда...
Но вот и он наконец этот долгожданный рассвет... Белеет небо... Гаснут мерцая звезды... Светлеет...
Я вытаскиваю часы и нехотя, устало смотрю на стрелки и соображаю...
— Пятьдесят шесть!
Меня это мало радует... Возбуждение прошло — наступила реакция... Нервы ослабли, организм утомился, ничто особенно не интересует меня... Небо к тому ж обложилося тучами, воздух тяжел и душен как перед грозой...
Они не знают что взошло уже солнца и настал день; он не знает что уже пятьдесят седьмой час как за ним захлопнулась дверь... Они ничего не знают... Не утратили ли они способность понимать? По мнению докторов три дня жажды достаточны чтобы свести человека с ума: мучения достигают таких пределов что готов лишить себя жизни лишь бы только освободиться от них!
— Полдень... Шестьдесят два часа...
Вероятно будет гроза... До слуха моего доносится оттуда из за гор отдаленный раскат грома; он очень далек еще, но я не ошибаюсь. — я действительно слышу его; я в этом уверен...
Душно... Нервы мои, напряженные до крайности, переутомились гораздо более чем я мог полагать... Каково состояние их нервов однако, там внизу, внизу, в их норе? Ибо мои, в сущности, ведь утомились только обилием мучений выпавших на их долю...
Я просто задыхаюсь... Когда же наконец разразится эта гроза? Когда эта и когда другая? С самого утра я почему то начинаю теряться в догадках и предположениях... Мысль положительно отказывается служить, голова — работать... Что рокочет там в отдалении гром? Мне ли или им шлет он угрозы?..