Часы тянулись, словно липкий сироп, который еле-еле сочился из бездонной банки. Из-за того, что окно было заколочено, Ильзе потеряла счет времени и могла только догадываться, какое сейчас время суток.

В туалетную комнату тюремный вахтман выводил ее всего два раза, из чего она сделала вывод, что прошло два дня. Вряд ли надзиратели проявили к ней милосердие, выводя из камеры чаще, чем того требовал и без того жесткий регламент гестаповской тюрьмы. Впрочем, у Ильзе были большие сомнения, что гестаповцы четко следовали прописанным в инструкциях правилам. Изредка ей приходилось слышать истошные крики в коридоре — похоже, кто-то из заключенных оказался несговорчивым.

Несколько раз приносили еду, хотя назвать едой мутную жижу, в которой плавали ошметки почерневшей капусты, было весьма сложно. Однажды дали кусок хлеба. По своей черствости эта жалкая корка напоминала камень, ею можно было нацарапать свои инициалы на стене камеры. Ильзе аккуратно сгрызла хлеб, стараясь не потерять ни одной крошки.

«Может, меня отпустят?» — то и дело закрадывалась к ней шальная мысль. И действительно, если бы у тайной полиции на нее что-то было, вряд ли ее заставили бы томиться в камере вторые сутки подряд. С другой стороны, не будут же Ильзе здесь держать вечно?!

Словно в подтверждение этих мыслей, по коридору раздались неспешные шаги, за которыми последовал скрежет ключа. Несколько секунд, и железная дверь распахнулась с противным скрипом. На пороге стоял коренастый мужчина в темной униформе вахтмана. Из-под сросшихся бровей на нее смотрели маленькие злые глаза.

— Собирайся, тебя ждет следователь, — велел он и, оглядевшись по сторонам, демонстративно сморщил свой нос, на кончике которого виднелась бородавка.

Ильзе молча встала с койки и подошла к двери. Она уже намеревалась переступить порог, как внезапно на ее лицо обрушилась ладонь вахтмана, тяжелая, как доска. Это было так неожиданно, что Ильзе едва не упала. В глазах потемнело, из разбитой губы потекла кровь.

— За что? — вырвалось у нее.

— Ненавижу предателей, — ухмыльнулся тот и сплюнул. — Пошевеливайся!

Штебе медленно двинулась вперед, и гестаповец толкнул ее кулаком в спину:

— Если ты будешь спать на ходу, я отволоку тебя за волосы. Мне не платят за то, чтобы я нянчился с арестованными.

— Значит, я должна вам быть благодарна. Хотя бы за то, что пока вы воздерживаетесь от этого, — спокойно ответила Ильзе, вытирая кровь с губ.

Сдержанность женщины обескуражила охранника, и он лишь что-то невнятно процедил сквозь зубы, подгоняя Штебе вперед.

Через пару минут он втолкнул ее в кабинет.

Взгляд Ильзе непроизвольно остановился на железном табурете, стоявшем перед столом следователя. Как и положено, он был наглухо привинчен к полу.

За столом сидел сухощавый мужчина лет пятидесяти в круглых очках. У него были темные седеющие волосы, тщательно зализанные назад, также острые черты лица, и, глядя на него, Ильзе почему-то подумала о крупном грызуне.

«Крыса, — мелькнуло у нее в голове, и она мысленно содрогнулась. — Крыса, облаченная в нацистскую форму».

Присмотревшись, Штебе заметила за спиной следователя еще одного человека, сидящего за крошечным столом. Невзрачный, бледный, как собственная тень, он сгорбился над печатной машинкой в безропотной готовности выводить на бумагу показания Ильзе.

Как только вахтман закрыл за собой дверь, следователь поднялся из-за стола.

— Криминальный комиссар государственной безопасности Вальтер Хабеккер, — представился он. Голос у Хабеккера был скрипучим, напоминая звук вилки, скребущей по дну кастрюли. Его пронзительные глаза-буравчики, спрятанные за стеклами очков, пытливо уставились на губы Ильзе. После пощечины надзирателя они распухли, продолжая кровоточить. — Что с вами, фройляйн Штебе? Вас кто-то ударил?

Глядя на его издевательскую ухмылку, Ильзе подумала, что жаловаться на поведение вахтмана будет напрасной тратой времени. В конце концов, в ее положении предъявлять претензии за оплеуху было бы просто наивно, это равносильно тому, как если бы муха стала жаловаться на паука, который в этот момент неумолимо пеленал бы ее в кокон…

— Споткнулась, когда выходила из камеры, — ответила она.

Обойдя стол, Хабеккер встал напротив Ильзе, скрестив на груди руки. От внимания женщины не ускользнуло серебряное кольцо на безымянном пальце гестаповца, тускло блеснувшее в свете ламп. Это был наградной знак Гиммлера, «Мертвая голова» [9].

— Вы лжете, — с усмешкой произнес следователь. — Если бы вы упали лицом вниз, то первым делом свернули бы себе нос, фройляйн Штебе. Вас ударил Якоб. Это вахтман, доставивший вас ко мне.

Ильзе ничего не ответила, и Хабеккер, выдержав паузу, добавил:

— Не держите зла на этого парня. У него недавно погибли два брата под Сталинградом. Русские сожгли танк, в котором они находились. Бедняги сгорели заживо.

«Бедняги? Кто их звал в Сталинград?!» — хотела осведомиться Ильзе, но благоразумно промолчала.

— Я не одобряю немотивированного насилия, но, как видите, у Якоба есть свои причины ненавидеть русских. А также тех, кто им помогает, — с многозначительным видом добавил Хабеккер.

— Значит, потерей близких людей вы оправдываете насилие должностного лица по отношению к заключенным?

— Давайте закончим с этим. — В голосе следователя пробились нетерпеливые нотки. — Я здесь не для того, чтобы обсуждать вашу разбитую губу или обязанности тюремной охраны. Вы вызваны на допрос, фройляйн Штебе. Вам известно, по какому поводу вас задержали?

Ильзе покачала головой:

— Не имею ни малейшего понятия.

Хабеккер указал пальцем на табурет.

— Присядьте.

Она молча выполнила указание, положив руки на колени.

— Прежде чем мы приступим к допросу, считаю своим долгом напомнить важную деталь, — сказал Хабеккер. — Ваше будущее в ваших руках, фройляйн Штебе. От того, насколько вы будете искренны со мной, зависит ваша дальнейшая судьба. Скажу больше…

Он, не мигая, наклонился ближе, и на мгновение Ильзе почудилось, что сейчас из-под верхней губы следователя выглянут острые клыки.

— …от этого зависит ваша жизнь. И жизнь Карла Хельфриха, который находится в соседней камере. Если не ошибаюсь, вы собирались скрепить с ним отношения официальным браком.

— Я готова ответить на все вопросы, если они помогут мне и моему жениху обрести свободу, — ответила Ильзе, не без труда выдержав тяжелый взгляд криминального комиссара.

— Отлично, — кивнул Хабеккер. — Давайте начнем с конца, фройляйн Штебе. — С кем вы поддерживали связь? И каким образом поддерживали ее? Мне нужны имена и адреса. Расскажите о способах передачи и источниках вашей информации.

Ильзе округлила глаза:

— Связь? О каких связях вы говорите, герр Хабеккер? Вы имеете в виду мои служебные дела? Или семейные?

Змеиные глаза следователя слегка сузились:

— Вы принимаете меня за дурака? Или сами изображаете дурочку?!

— Я просто не понимаю вопроса.

— Перестаньте, фройляйн Штебе. Нам известно, что вы работали на советскую разведку, — отчеканил Хабеккер, подвинув к себе плотный конверт. — И чем быстрее вы начнете сотрудничать с нами, тем будет лучше для вас.

— Вы меня с кем-то путаете, — отозвалась Ильзе. — Никогда в своей жизни я не работала на иностранные разведки. Ни на русскую, ни на британскую, ни на какую! Я честная немка, патриотка своей страны! И никто никогда не мог меня заподозрить в чем-то незаконном по отношению к своей стране!

Хабеккер кивнул, словно ждал именно этого ответа, и достал из конверта пачку фотографий.

— Извольте взглянуть, — сказал он, веером раскладывая карточки на столе. — Кто-нибудь знаком вам на этих фото? И если кто-то знаком, какие вас связывают отношения?

Привстав с табурета, Ильзе принялась внимательно изучать фото. Перед глазами женщины мелькали лица, в большей мере ей незнакомые. Во время этого процесса Хабеккер неотрывно наблюдал за арестованной, и Штебе буквально кожей чувствовала на себе обжигающий взгляд следователя.

Она узнала мужчину на одной из фотографий — седовласого немолодого крепыша — и лишь усилием воли не выдала своего волнения, продолжив перебирать карточки.

«Курт, — запульсировало у нее в голове. — Курт Шульце, связной радист… Неужели они тоже вышли на него?!»

Спустя пару минут она покачала головой и вернулась на табурет со словами:

— Увы, ничем не смогу вам помочь. Все эти люди, изображенные на фото, мне незнакомы.

Хабеккер усмехнулся.

— Я не ожидал от вас другого ответа, фройляйн Штебе. Ну, допустим. А вам что-нибудь известно о «Красной капелле»? Только не отрицайте, что не слышали об этой группировке.

— Я не имею отношения к музыкальным организациям [10].

— Не придуривайтесь. Агентов этого подпольного сообщества уже начали арестовывать, и вы входите в их число. Может, вы скажете, что вас связывает с Бельгией? А точнее — с Брюсселем?

Ильзе сделала вид, что ненадолго задумалась, затем медленно покачала головой:

— Нет, герр Хабеккер. Я никогда не была в Бельгии, и никто из моих родственников там не живет. А почему вы спросили об этой стране?

— Вопросы здесь задаю я, — отрезал гестаповец. Ильзе видела, что терпение у него на исходе, и с замирающим сердцем ждала, когда оно лопнет окончательно.

Взяв в руки карандаш, Хабеккер принялся крутить его между пальцами.

— Тогда начнем сначала. Ваше имя, год и место рождения. Где и кем работаете. Ваши ближайшие родственники, кто где живет и чем занимается…

— У вас же есть на меня полное досье, — сказала Ильзе, кивая на пухлую папку, лежащую на столе следователя. — Вряд ли меня стали бы арестовывать, не собрав при этом обо мне сведения…

— Отвечайте на вопросы, Штебе. — От голоса криминального комиссара повеяло ледяным холодом. — Не заставляйте меня прибегать к другим мерам ведения допроса.

С этими словами он неожиданно вытянул карандаш вперед, с треском переломив его пополам. Ильзе вздрогнула, но лицо ее оставалось спокойным и даже умиротворенным.

— Мое имя Ильзе Штебе, — размеренно начала она. — Я родилась 17 мая 1911 года в Берлине…

Хабеккер махнул рукой, подавая знак стенографисту, и тот с готовностью застучал клавишами печатной машинки.

Спустя полчаса следователь бегло пробежался глазами по отпечатанному тексту, затем отложил листы в угол стола.

— Возвращаемся к главным вопросам. Кто был ваш связной? С кем из русских вы выходили на контакт? Способы и средства связи?

«У них на меня ничего нет», — облегченно подумала Ильзе. Она провела кончиком языка по сухим губам — пить хотелось неимоверно.

— Могу я попросить стакан воды, герр Хабеккер?

На лоснящемся от пота лице гестаповца скользнула злорадная ухмылка.

— Воды вы не получите до тех пор, пока не ответите на заданные вопросы.

— Я сообщила вам все, что знаю, — произнесла Ильзе.

— Если бы это было так, я давно отправил бы вас в камеру. Ладно, двигаемся дальше…

Хабеккер снова взял пачку фотографий и, словно опытный шулер, проворно разложил их на столе, будто карты:

— Повторяю вопрос. Кто из этих людей вам знаком?

Ильзе устало качнула головой.

— Вы теряете время. Я уже сказала, что никого из них не знаю.

— А вы еще раз посмотрите.

Так продолжалось более двух часов. Вопросы повторялись, как на заезженной пластинке — «имя, адрес, родственники, Бельгия, связные, фото…»

И каждый раз Ильзе терпеливо отвечала, ни на шаг не отступая от выбранной тактики.

«Не знаю». «Не знакомы». «Не видела». «Нет, нет, нет…»

На исходе третьего часа Хабеккер и сам начал испытывать усталость. Позвав вахтмана, он дал ему какое-то указание, а Ильзе сказал:

— Я сделаю перерыв на обед, фройляйн Штебе. За это время, пока меня не будет, вас будет допрашивать мой коллега — Иоганес Штрюбинг. Советую вам быть с ним более разговорчивой. Он хороший следователь, хотя и не такой тактичный, как я. И терпения у него чуть поменьше, нежели у меня.

Ильзе ничего не ответила — ее мутило от духоты и жажды, которая становилась невыносимой.

Спустя минуту в допросную вошел широкоплечий мужчина в форме СС. Его застывшее, словно маска, лицо пересекал глубокий шрам, тянувшийся от правого глаза до самого подбородка.

Окинув уничтожающим взглядом Ильзе, он уселся на стул, который освободил Хабеккер.

— Встать, — скомандовал вновь прибывший следователь, как только Хабеккер вышел за дверь. Ильзе поднялась с табурета.

— Имя, год и место рождения, — процедил Штрюбинг.

С трудом разлепив пересохшие губы, Ильзе ответила.

Все началось по новому кругу, с той разницей, что теперь она вынуждена была стоять.

Штебе отвечала на вопросы, мысленно приказывая себе держаться и не рухнуть в обморок. Этот гестаповец, ненависть от которого в прямом смысле исходила тяжелыми волнами, не должен видеть, что она сломлена допросом и ей очень плохо.

«Мне не плохо, — успокаивала себя Ильзе. — Это всего лишь первый допрос, а ты готова лечь на спину и поднять лапки вверх?! Приготовься к тому, что настоящие пытки еще впереди…»

Голос нового следователя был резким, каждое слово напоминало удар хлыста. Как в тумане, Ильзе видела глаза Штрюбинга — пышущие яростью и испепеляющей злобой. Она вдруг подумала, что Хабеккер попросил не применять к ней насилие в его отсутствие. Потому что недвусмысленный взгляд гестаповца был красноречивей всех слов — он без раздумий переломал бы ей все кости, будь у него на то воля…

Односложные и, по сути, одинаковые ответы Штебе постепенно приводили следователя в бешенство, и ему стоило больших усилий сдерживать себя. И когда в кабинет наконец вернулся Хабеккер, Штрюбинг шагнул к Ильзе, прошипев:

— Совсем скоро вы будете разговаривать в моем кабинете, упрямица.

Перехватив вопросительный взгляд Штебе, Хабеккер пояснил:

— Высшим руководством тайной полиции нам даны полномочия использовать все возможные способы получения информации от подозреваемых. И, поверьте мне на слово, Иоганес Штрюбинг весьма преуспел в этом. Я говорю о дополнительных мерах дисциплинарного воздействия на заключенных. Полагаю, у вас нет желания оказаться в его кабинете, чтобы проверить мои слова на деле.

Ильзе замотала головой:

— Вы правы, герр Хабеккер. И я думаю, любой человек в здравом рассудке не хотел бы такой участи.

— В таком случае я хочу получить ответы на свои вопросы. Похоже, Штрюбингу вы рассказывали то же самое, что и мне. Может, вы все-таки измените свою точку зрения и начнете говорить правду?

— Мы ходим по кругу, герр Хабеккер, — тихо ответила Ильзе. — Мне нечего прибавить к тому, что вам уже известно.

Тонкие губы следователя растянулись в улыбке.

Он улыбался, но его преисполненным яростью взглядом можно было резать бетон. Глаза Хабеккера напоминали Ильзе слюдяные окошечки, за которыми бушевал самый настоящий ад.

— Вы думаете, нам о вас ничего не известно? — вкрадчиво поинтересовался он, вплотную приближаясь к Ильзе. — Вы очень наивны, Штебе. Нам известно, что у вас есть сводный брат Курт, который был на вашей вечеринке в тот день. И к нему у нашего ведомства тоже есть ряд вопросов. Мы знаем, что вы часто ездили за границу — в Польшу, Румынию, Чехословакию, и сейчас ваши связи в этих странах, а также истинные цели визита прорабатываются. Мы можем поговорить о вашей биографии. Я располагаю сведениями, что материальное положение вашей семьи оставляло желать лучшего, из-за чего вы даже не смогли закончить гимназию. После школы вы поступили на курсы секретарей-стенографисток, получили диплом и устроились на работу в издательский концерн «Моссе»… Продолжать?

Ильзе покачала головой, а Хабеккер продолжил:

— Для нас не новость, что вы страдаете болезнью почек, мы знаем даже о любимой кошке вашей матери, Фриды Штебе. Если я не ошибаюсь, это чудесное пушистое создание зовут Хайди?

Ильзе почувствовала, как в ее пересохшей глотке застрял вязкий ком. Разрастаясь, он стремительно заполнял все горло, затрудняя дыхание.

Следователь приблизился к ней настолько близко, что она видела каждый сосудик на его носу, каждый волосок на него холеной коже.

— Мы знаем о вас столько, сколько не знаете о себе даже вы сами, — прошептал гестаповец. — Мне от вас нужно лишь признание. Перестаньте упорствовать и расскажите правду. И все сразу закончится.

«И тогда вы меня убьете», — мысленно закончила за него Ильзе.

— Мне… мне нечего добавить к сказанному, — сипло произнесла она.

Несколько секунд Хабеккер выжидающе смотрел на арестованную, словно надеясь, что Ильзе в последнее мгновенье изменит свое решение и заговорит. Но она продолжала молчать, и он вызвал вахтмана.

— В камеру, — коротко скомандовал он, когда в дверь просунулась физиономия Якоба.