Война, развязанная гитлеровским режимом, продолжала набирать обороты. Не прекращались ожесточенные бои на Сталинградском фронте, где армия генерала Паулюса, одного из авторов плана «Барбаросса», потерпела крупное поражение. Красная армия путем титанических усилий препятствовала продвижению гитлеровцев к Волге, выдавливая их метр за метром. В уличных боях, которые зачастую превращались в рукопашные схватки, немцы потеряли свое значимое превосходство — взаимодействие артиллерии, авиации и танковых подразделений. Фактически сражение под Сталинградом перешло в отдельные яростные схватки за полуразрушенные здания…

Не менее яростные бои продолжались на Закавказском и Донском фронтах. На Закавказском дела у немцев шли лучше, и в конце октября им удалось прорвать оборону советских войск, заняв Нальчик.

Впрочем, события на кипящих фронтах, которые напоминали котлы с раскаленным варевом, не особенно влияли на настроение Рудольфа фон Шелия. У него, как у высокопоставленного сотрудника МИДа, шла своя война, которая проходила в тихих кабинетах…

Но сейчас настроение у дипломата, который сегодня возвращался из Швейцарии, было приподнятым.

Собственно, и причин горевать у него не было. В Женеве Шелия провел несколько важных встреч, о чем подготовил соответствующий отчет Риббентропу. Он также посетил некоторые производственные объединения с целью последующего заключения договоров о сотрудничестве.

Домой Шелия возвращался с подарком, врученным ему директором железнодорожного концерна, — саблей, выкованной из рессорной стали по специальному заказу.

В Берлине дипломата ждал прекрасно обставленный особняк, в котором он пару месяцев назад справил новоселье, на работе — уютный кабинет в секретном бюро министра иностранных дел.

Беспокоило Шелия лишь одно — внезапное исчезновение Ильзе Штебе. Эта обаятельная и умная женщина была его дополнительным и, по сути, важнейшим источником дохода. Она работала на британскую разведку и оплачивала сведения, касающиеся внешней политики и военных планов Германии, которые добывал для нее Шелия. И хотя эта работа была сопряжена с большим риском, дипломат успел убедиться, что при соблюдении нехитрых правил конспирации овчинка стоила выделки.

Но теперь Ильзе куда-то пропала, и вот уже больше месяца от нее нет никаких известий. Шелия пробовал звонить ей на домашний телефон, где Ильзе снимала квартиру, но трубку никто не брал. Общих знакомых у него со Штебе не было, разве что его тезка Рудольф Гернштадт, но тот давно покинул Германию, и никаких контактов с ним у Шелия не было.

Он озабоченно потер подбородок.

Дипломату даже в голову не могло прийти, что, пока он находился в Женеве, Ильзе уже давно находилась в тюрьме гестапо, подвергаясь нечеловеческим пыткам. Как не знал он и о том, что кольцо вокруг него тоже стремительно сжималось, лишая его какого-либо шанса на спасение.

Поезд в Базель прибыл по расписанию, и Шелия, закурив сигару, вышел на перрон. Выпуская изо рта колечки дыма, он не замечал, как в его сторону быстро шагал человек в неприметной одежде. С другой стороны к дипломату приближались двое полицейских.

Его окружили, когда он бросил недокуренную сигару в урну, и лишь тогда на его холеном лице появилось недоумение.

— Рудольф фон Шелия? — негромким голосом осведомился мужчина в штатском.

— Да, — протянул дипломат и покосился на полицейских. — Первый секретарь в Министерстве иностранных дел. С кем имею честь?

— Моя фамилия Панцингер, начальник следственного отдела гестапо.

При упоминании гестапо лицо Шелия вытянулось, на щеках проступила бледность.

— Вы, вероятно, не расслышали, когда я представился? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как обычно — уверенно и даже высокомерно. — Вы не ошиблись адресом, герр Панцингер?

— Вовсе нет. — Гестаповец одарил дипломата холодной улыбкой, от которой Шелия захотелось сжаться в комок и исчезнуть. — Пожалуйста, передайте полицейскому вашу саблю и следуйте за мной.

Видя, что Шелия не тронулся с места, Панцингер придвинулся ближе и, сверля его обжигающим взглядом, прошипел:

— Не заставляйте меня укладывать вас лицом на асфальт и заковывать руки. Вы же не хотите испачкать свой роскошный костюм из шелка?

Шелия растерянно замотал головой.

Нет, конечно, он не хотел испачкать этот прекрасный синий костюм, он всегда ему нравился… Но еще больше Рудольф не хотел идти с этим человеком из гестапо, у которого такой жуткий взгляд. При разговоре с Панцингером Шелия казалось, что на него смотрит огромный паук, висящий на паутине. Одно движение, и жертва превратится в сплошной кокон.

Один из полицейских потянулся к сабле, которая была аккуратно обернута вощеной бумагой, и Шелия, помедлив, разжал пальцы.

— Вот и хорошо, — удовлетворенно кивнул Панцингер. — Я доложу рейхсфюреру Гиммлеру, что вы согласились сотрудничать с нами и не стали оказывать сопротивления.

Шелия похолодел. Возможно, этот гестаповец просто пытается запугать его. Как мог он, помощник Риббентропа, советник МИДа, попасть в поле зрения начальника Главного управления имперской безопасности?!

Ноги дипломата внезапно стали ватными, он покачнулся, и, если бы не второй полицейский, который подхватил его за плечо, вероятно, Шелия растянулся бы прямо здесь, на перроне, у всех на глазах…

Через сорок минут черный автомобиль свернул на Принц-Альбрехт-штрассе, где располагалось здание тайной полиции. Шелия быстро обыскали и, проведя по коридору, втолкнули в кабинет, растерянного и взъерошенного от страха.

— Ну надо же, какие люди! — усмехнулся Хабеккер, снимая очки. — К нам пожаловал сам барон фон Шелия!

Он указал на железный табурет, на котором еще пару суток назад сидела Ильзе.

— Ну, что скажете? — полюбопытствовал криминальный советник, уставившись на дипломата. — Расскажете все сами? Вы ведь понимаете, что просто так в этом кабинете люди не оказываются. Раз вы здесь, значит, на то есть весомые причины.

— Я… — Шелия облизал вмиг пересохшие губы и присел на краешек табурета. Жесткий угол больно впился в ягодицы. — Я требую… чтобы мне объяснили… на каком основании…

Хабеккер сделал нетерпеливый жест в воздухе, каким обычно отмахиваются от надоевшей мухи.

— Основания есть, поверьте. И, надеюсь, после того, как вы с ними ознакомитесь, мы незамедлительно перейдем к делу, — сказал он, выкладывая перед Шелия расписку. Ту самую, которую он своей рукой написал для Ильзе Штебе, когда она передала ему деньги за очередной материал для англичан.

У Шелия все поплыло перед глазами.

«Это конец… Боже, неужели это конец всему?! — ошарашенно подумал он, глядя на измятый листок бумаги. — Значит, Ильзе схвачена!»

— Это… — промямлил он и кашлянул, будто желая потянуть время. — Я могу объяснить, с чем это связано…

— Откашляйтесь, любезный, — сказал Хабеккер. — Я вижу, вы волнуетесь.

Открылась дверь, и в кабинет шагнул Штрюбинг. На гестаповце были заправленные в сапоги форменные брюки и белая майка, сплошь усеянная алыми кляксами. Шелия стоило бросить лишь один взгляд на эту окровавленную майку, и ему стало дурно.

Увидев, как переменилось лицо дипломата, Штрюбинг осклабился.

— Мой кабинет освободился, герр Хабеккер, — сказал он, глядя на следователя. — Если вы хотите, я могу вам оказать помощь в продолжении допроса…

Закончив, Штрюбинг словно невзначай стукнул кулаком о ладонь другой руки, и этот недвусмысленный жест добил Шелия. Его мочевой пузырь, требующий опорожнения с момента прибытия поезда, не выдержал, и на брюках стало расплываться темное пятно.

Заметив этот конфуз, Штрюбинг ухмыльнулся.

— Ну что вы, право… Ведь еще ничего, по сути, не начиналось.

Он выжидающе посмотрел на Хабеккера:

— Вы разрешаете его отвести на специальный допрос в мой кабинет?

Криминальный советник даже не успел отреагировать, как Шелия, преодолев внутренний ступор, закричал:

— Нет! Прошу вас, господин следователь! Пожалуйста, никаких специальных допросов! Я расскажу все, что знаю!

Прикрыв руками увеличивающееся пятно, он всхлипнул и добавил уже тише:

— Все это какое-то недоразумение… Я понимаю, что это ваша работа… Но поверьте, меня обманули! Втерлись в доверие и…

— Стоп! — оборвал его Хабеккер и, сделав знак Штрюбингу, положил перед Шелия ручку и несколько чистых листов бумаги. — Пусть все будет задокументировано, как и предусмотрено законом.

Дипломат принялся что-то сосредоточенно писать, а Штрюбинг незаметно вышел из кабинета.