На следующий день Ильзе отвели в помывочную. Не переставая скалиться, Якоб вытолкал ее в коридор и, закрыв камеру, бросил в спину женщине:

— Ничего, хоть ополоснешься. Тебе уже давно пора, от тебя несет, как от свиньи. Хотя…

Он задумчиво поковырялся в ухе мизинцем и, вынув его, некоторое время придирчиво изучал налипшую серу.

— …хотя, должен признаться, от предателей всегда несет, — закончил он свою мысль. — Давай, шевелись.

Помывочная представляла собой небольшое полутемное помещение, насквозь пропитанное затхлостью. Холодные каменные плиты были липкими и осклизлыми, и Штебе приходилось балансировать, чтобы не поскользнуться. Кроме нее в помывочной было еще четыре женщины, бледные исхудавшие тени с потухшими взглядами, в которых уже не было никакой надежды.

«Похоже, они здесь уже давно», — подумала Ильзе, снимая с себя заскорузлое от грязи и запекшейся крови платье. В чем-то этот мерзкий вахтман Якоб был прав — платье действительно давно следовало сменить. Но, к сожалению, она находилась в тюрьме, а не у себя дома, чтобы подойти к шкафу и сменить одежду…

Маслянистые глаза Якоба жадно ощупывали стройное тело Ильзе, и ее лицо залила краска. Уж лучше бы ее избили в очередной раз, нежели подвергали такому унижению.

— Встаньте к стене, — скомандовал худощавый надзиратель с тонкой полоской усов, держа в руках шланг. Бросив взгляд на Якоба, он сказал: — Ты свободен. Придешь через пятнадцать минут.

Помедлив, Якоб с явной неохотой подчинился, скрывшись из глаз.

После этого усатый вахтман включил воду, направив шланг на замерших у стены женщин. Ильзе сразу зажмурилась, когда в нее, словно таран, ударила мощная струя ледяной воды.

— Не прятаться! — рявкнул охранник, водя шлангом из стороны в сторону. — Не отворачиваться!

«Как можно отмыть грязь без мыла, причем холодной водой?» — пронеслась у Ильзе мысль, и она инстинктивно зажмурилась, когда вода попала ей в глаза.

Когда с «душем» было покончено, каждая из арестованных облачилась в свое белье, и их развели по камерам. Всех, кроме Ильзе — ее Якоб отвел на допрос.

— Рад вас видеть в посвежевшем виде, фройляйн Штебе, — краем рта улыбнулся Хабеккер. Кроме него в допросной находился Штрюбинг. Скрестив на груди свои мускулистые руки, он окинул Ильзе равнодушным взором, задержавшись на влажных волосах женщины.

— Не могу сказать о вас то же самое, — ответила она.

— Мне нравится ваша честность, — заметил Хабеккер. — Это делает вам честь. Но не решает нашей проблемы — вы так и не дали нам нужных показаний.

Ильзе медленно покачала головой.

— Я уже неоднократно говорила, что вы ошиблись. Мне нечего вам сказать, — произнесла она непринужденным голосом.

Услышав это, Штрюбинг издал хрюкающий звук, но Ильзе даже не удостоила гестаповца взглядом.

— Все очень просто, фройляйн Штебе, — промолвил Хабеккер. Только сейчас Ильзе обратила внимание, что на столе, за которым обычно сидел криминальный комиссар, ничего, кроме пары кожаных перчаток, не было. Ни протоколов, ни других бумаг, ни даже ручки или карандаша. — У вас есть сведения, которые нужны нам. Если вы желаете, чтобы этот кошмар прекратился, вам просто нужно рассказать нам все, что вы знаете. А мы знаем, что вы обладаете этой информацией. Иначе вас тут не было бы.

Ильзе сжала пальцы в кулаки и тут же разжала.

— Поверьте, я не имею представления, о каких сведениях идет речь, — сказала она. — Я работаю в химическом концерне и…

Хабеккер скривился, словно надкусил лимон, и махнул рукой, останавливая ее:

— Все это мы слышали, Штебе. И про концерн, и про вашу журналистскую практику. Говорите по делу. Мои вопросы вам известны, они уже должны вам сниться по ночам. Имейте в виду, мое терпение начинает подходить к концу. Каждый допрос вы устраиваете цирк, но ваши однообразные трюки нас уже порядком утомили.

— Послушайте, — Ильзе убрала с лица все еще влажную прядь волос. Краем глаза она заметила, как Штрюбинг начал расстегивать рубашку, и почему-то от этого по ее коже пробежал неприятный холодок. — Послушайте, ваши допросы больше напоминают пытки инквизиторов! В те времена, когда едва ли не в каждой женщине видели ведьму!

Хабеккер кивнул Штрюбингу, и тот повесил рубашку на спинку стула, оставшись в белой майке. Его бледное крепкое тело было покрыто редкими волосками.

— А ты и есть ведьма, — сказал он, подходя к столу. Взяв перчатки, Штрюбинг неторопливо надел их на руки, расправляя складки. — Я, как тебя увидел, сразу понял, что в тебе есть что-то ненормальное! И… ты, случаем, не еврейка?!

Закончив с перчатками, гестаповец повернулся к Хабеккеру:

— Ее проверили по родословной? У меня зреет подозрение, что эту сучку нужно было вздернуть еще лет десять назад!

Хабеккер деликатно откашлялся в кулак и ответил:

— Мне стыдно признаться, но Ильзе Штебе является чистокровной немкой. И правда, очень обидно, когда твоя соотечественница оказывается предателем. Для которой нет такого понятия, как честь. Родина. Любимая страна. И великий германский народ!

Он отошел в сторону, словно предоставляя слово своему коллеге, чем Штрюбинг не преминул воспользоваться. Приблизившись к Ильзе, он подмигнул замершей женщине:

— Ну что, начнем? Сегодня у меня настроение побоксировать, детка. И ты будешь исполнять роль «груши».

Ильзе даже не успела опомниться, как гестаповец нанес ей короткий, но резкий удар в живот. Ей показалось, что в нее влетело толстое бревно. Дыхание перехватило, в глазах Ильзе помутнело, и она согнулась вдвое, закашлявшись. Штрюбинг схватил ее за волосы и, приподняв, хрястнул кулаком в висок. Мелкие точки перед глазами Ильзе превратились в багровые пятна, внутри раскаленным цветком распускалась боль.

— Осторожней, Иоганес, — откуда-то раздался бесстрастный голос Хабеккера. — Допрос только начался, а она уже глаза закатывает… Это тебе не мужчина, наконец.

— Простите, герр Хабеккер, переволновался, — хищно оскалился Штрюбинг.

— Мне повторить вопрос? — участливо спросил Хабеккер.

Ильзе шагнула вперед, колени у нее подгибались. Чтобы не упасть, ей пришлось опереться руками об стол, но Штрюбинг оттолкнул ее в сторону.

— Отвечай на вопрос! — заорал он, выходя из себя.

— Я… ничего не знаю.

Следующий удар пришелся в лицо, расплющив губы Ильзе. Брызнула кровь, но она удержалась на ногах.

— Отвечай на вопрос!

Так продолжалось более часа. Когда Ильзе покидали силы и она теряла сознание, Штрюбинг приносил ковш холодной воды и приводил ее в чувство.

— Кто ваш связной? Кто такие АВС? ЛЦЛ?

Отвратительный голос следователя напоминал скрежет несмазанных шестеренок, из-за которых перегревшийся двигатель работал с перебоями.

Наконец Штрюбинг сам устал и прислонился к стене, вытирая пот, градом катившийся со лба.

— Упрямая чертовка, — пропыхтел он, старясь унять дыхание.

Штебе лежала на полу, тщетно пытаясь прикрыть оголившееся плечо — во время экзекуции гестаповец порвал ей платье. Пол был заляпан кровью, алые капли блестели даже на хорошо начищенных сапогах Штрюбинга.

Приподнявшись, Ильзе смогла сесть на корточки. Затем, превозмогая боль и головокружение, она выпрямилась. В темных глазах Хабеккера скользнула тень уважения, но ее быстро сменил гнев.

— По вашим глазам видно, — разлепив окровавленные губы, заговорила Ильзе, — что сейчас вы испытываете удовольствие… Мне кажется, что даже… если бы я призналась вам в чем-то, вы придумали бы другой повод… Чтобы продолжать избиения…

Она слабо улыбнулась.

— Может быть, вас в детстве не любила мать? А? Или обижали сверстники? Это видно по вашим глазам…

Штрюбинг дернулся, словно получил пощечину. Ильзе собиралась сказать что-то еще, но следователь опередил ее. Проворно подскочив к заключенной, он точным ударом отправил Штебе в нокаут.

— Мразь! — процедил он, тряся рукой в воздухе. Уродливый шрам, пересекавший его лицо, побагровел и стал похож на толстого червя, приклеенного к коже. — У меня все костяшки горят, как будто перчатки углями набиты!

Хабеккер с холодным любопытством разглядывал напарника.

— Устал? — ехидно заметил он.

— Может, сменишь меня? — пробурчал Штрюбинг. — Я действительно вымотался. К тому же здесь слишком душно…

— Я бы мог тебя сменить, но не стану.

— Почему?!

— У девчонки не выдержит сердце, — пояснил Хабеккер. — Она и так еле живая, взгляни на нее. Ей придется пару дней отлеживаться, чтобы быть готовой к следующему допросу.

Штрюбинг выругался и принялся снимать с себя перчатки. Они тускло поблескивали подсыхающей кровью.

— А знаешь что, Иоганес, — вдруг произнес Хабеккер. — У тебя минуту было такое лицо, будто эта непокорная дрянь сказала правду.

Штрюбинг нахмурился, отведя взгляд в сторону:

— О чем ты, черт побери?

— Насчет обид в детстве.

Он потер распухшие костяшки пальцев и после непродолжительной паузы сказал:

— Вообще-то, да. Нас было четверо в семье, три брата и сестра. Мы жили на ферме, и мать с отцом нами не занимались. Каждый сам по себе. Я был самым младшим, хилым и слабым, как цыпленок. Братья постоянно дразнили меня, и меня бесило это. Родители не вмешивались в наши дела, так что я решал свои проблемы сам. Я начал бегать, тренироваться, отжиматься… И когда мой средний брат в очередной раз меня поколотил, я взял палку и ночью ударил его по лицу. Я сломал ему нос, и он на всю жизнь остался искривленным. Но больше меня никто не трогал.

Хабеккер пожал плечами. Похоже, рассказ коллеги не тронул его:

— Ты просто отомстил ему. Ты не одолел его в честном бою, Иоганес.

— Правильно. Потому что для честного боя я еще не был готов. Но зато больше никто не прикоснулся ко мне, понимаешь? А это для меня было главным. И я предупредил всех, что в следующий раз вместо палки я возьму нож. Или топор, — уже тише добавил Штрюбинг.

Некоторое время они молчали, думая каждый о своем, потом Штрюбинг снова заговорил:

— Я тебе кое в чем признаюсь, Вальтер… Знаешь, в последнее время у меня с женой получается намного лучше, когда в этот день я веду допрос наподобие сегодняшнего. А если я никого не допрашиваю, то предпочитаю сразу лечь спать, чтобы не позориться. Понимаешь меня?

— Вполне, — сухо отозвался Хабеккер. — В этом наше и отличие, Иоганес. У нас с тобой разные цели в этом кабинете. Ты делаешь это потому, что получаешь удовольствие. А я — потому что хочу, чтобы Германия стала великой страной и ее все боялись.

Штрюбинг уже хотел что-то возразить, как тот внезапно резко выбросил правую руку вперед, хрипло пролаяв:

— Хайль Гитлер!

Помедлив, Штрюбинг вторил ему.

Когда тело Ильзе отволокли в камеру, Хабеккер раздраженно уставился в бумагу, где были перечислены позывные агентов, данные которых он так тщетно выпытывал у Штебе. Абракадабра какая-то! АВС, ХВС, ЛЦЛ… Кто эти люди и как связаны со Штебе?!