Глава 15

Реник

Собор утопает в тёмно-алом цвете.

Не в мягком, девственно-белом цвете любой другой королевской свадьбы, о которой мне доводилось слышать. В тёмно-алом. Цвете Алдрика. В цвете, в который он облачил свою невесту на пиру. Цвете знамён. Роз. Длинного ковра, тянущегося через весь неф к алтарю, где он стоит и ждёт, точно волк, готовый оскалить клыки.

Весь двор собрался на скамьях, благоухающий духами, сверкающий драгоценностями и гудящий от предвкушения этого зрелища.

Я стою в самом конце, там, где и место шуту, прижавшись к каменной колонне в своём пёстром наряде с колпаком, на котором висят мёртвые бубенцы. Я сам сделал их безмолвными. Сегодня утром дрожащими руками обмотал каждый полосками ткани.

Потому что не смог бы вынести их звон в тот момент, когда единственную женщину, которую я когда-либо любил, ведут на убой у меня на глазах.

Раздаются звуки органа.

И в конце прохода появляется она.

Преисподняя…

Она тоже одета в тёмно-алый. Платье цвета свежей крови. Корсаж низко вырезан и туго затянут шнуровкой, словно сковывает её.

Тёмные волосы уложены под короной. Не той маленькой серебряной, что она носит у себя в покоях. Эта тяжёлая. Золотая. Усыпанная рубинами, похожими на кровоточащие раны на её бледной шее.

Она — самое прекрасное, что я когда-либо видел. И самое ужасное.

Потому что идёт по этому проходу, словно женщина, которую ведут на виселицу. Спина прямая. Подбородок высоко поднят. Вместо лица безупречная фарфоровая маска спокойствия.

Но я знаю её.

Неделями я учился понимать язык её тела. И вижу то, чего не способен увидеть никто другой в этом соборе. За этим спокойствием она кричит.

Она не ищет меня взглядом. И я не знаю, что причиняет боль сильнее — это или если бы она всё-таки посмотрела. Я заставляю своё лицо оставаться таким же неподвижным. Потому что знаю: стоит нашим взглядам встретиться, и я рассыплюсь на части.

И тогда уже невозможно будет скрыть ни своё горе. Ни разбитое сердце.

Как всегда собранная, она смотрит только вперёд. На алтарь. На Алдрика. На будущее, в которое её продали.

Но один раз. Всего один. Когда она проходит мимо колонны, возле которой стою я, её взгляд едва заметно отклоняется. Лишь на мгновение. Тёмные глаза встречаются с моими. И этого единственного украденного взгляда достаточно, чтобы я окончательно сломался.

Она сразу же отворачивается, прежде чем моя мука успевает отразиться в ней. Но я всё равно вижу её. Девушку за этой короной. Ту, что смеялась над шутом, растянувшимся у её ног. Ту, которой я под луной положил сахар на язык. Ту, что стояла со мной на коленях на полу библиотеки покойной королевы и позволила мне поклоняться себе, словно богине.

Она проходит мимо.

А я остаюсь, так крепко вцепившись в колонну, что начинают болеть пальцы. Словно сердце медленно, удар за ударом, вырывают у меня из груди.

Эта церемония могла бы стать пыткой, придуманной в одном из нижних кругов Ада.

Священник монотонно читает молитвы. Я стою в самом конце собора и заставляю себя смотреть. Потому что отвернуться сейчас означало бы проявить трусость, которой я не могу себе позволить.

Алдрик произносит брачные клятвы ровным, звучным голосом. И весь двор зачарован своим королём. Тем, какой он красивый. Благородный. Великодушный. Ведь снизошёл до бедной принцессы из разорённого королевства. Каждое слово, слетающее с его губ, — ложь, облачённая в багровый шёлк. И каждое из них вонзается в меня, как лезвие.

«Быть рядом и хранить…»

И я вспоминаю его руки на её запястьях. Лиловые синяки, которые он оставил.

«Любить и защищать…»

Я вспоминаю следы его зубов на её груди. Раны, которые он оставил на её коже.

«Пока смерть не разлучит нас…»

И в моей ладони снова возникает тяжесть стеклянного осколка. Его острый край, впивающийся в кожу. То, насколько близко я был.

Когда приходит очередь Серы произносить свои клятвы, я едва не ухожу. Не зная, хватит ли мне сил услышать, как она клянётся ему…

Всего через несколько дней после того, как я поклялся ей.

Но когда она начинает говорить, её голос звучит спокойно. Он удерживает меня на месте. Тихий. Осторожный. Каждое слово взвешено. Тот самый голос, который я полюбил. Произносящий слова, за которые я отдал бы жизнь, лишь бы однажды услышать их обращёнными ко мне.

Но она произносит их для него. Отдаёт ему своё тело. Свою душу. Она говорит их чётко, без единой дрожи в голосе.

Идеальная невеста.

И только я замечаю, как её пальцы, сжавшие его ладонь, побелели от напряжения.

Когда священник объявляет их мужем и женой, когда Алдрик поднимает алую фату и берёт её лицо в украшенные перстнями ладони, Сера всего на долю секунды отводит взгляд и находит меня.

Сердце с такой силой ударяется о рёбра, что я уже не в состоянии скрыть свою боль. Её лицо расплывается перед глазами. Слёзы подступают так быстро, что застилают взгляд. Её губы слегка приоткрываются. По щеке скатывается слеза. А потом Алдрик притягивает её к себе.

Накрывает её губы долгим, неторопливым поцелуем, предъявляя на неё свои права, и по моим венам проносится лавина боли и ярости.

Я покидаю собор ещё до окончания церемонии, а за моей спиной уже раздаются бурные аплодисменты всего двора.

Орган набирает силу. И всё заканчивается. Но для меня эта пытка только начинается.

Покидая собор быстрым шагом, я всё ещё чувствую на губах её вкус. Память о ней.

«Позволь мне подарить тебе хоть что-то, что не принадлежит ему».

Я снова и снова цепляюсь за эти слова, пытаясь пережить ярость, горе и собственное бессилие, пока наконец не оказываюсь вдали от ликующего двора.

Теперь она королева Крейвенхолта. В глазах богов и людей она принадлежит ему.

А я всё тот же шут в самом конце зала. С нелепыми бубенцами. И сердцем, изодранным до крови. Тот самый, кто поклялся на могиле своей сестры, что не станет вмешиваться.

К началу свадебного пира я превращаюсь в сгусток ненависти к себе и ко всему вокруг. Мне казалось, хуже, чем смотреть, как она отдаёт себя ему, уже ничего быть не может. Но Алдрик — создание, живущее своими пороками. И главная из них — жестокость.

Сегодня вечером он одинаково пьян и от вина, и от собственного торжества. Большой зал сияет светом тысячи свечей. Двор объедается, празднуя свадьбу.

Во главе высокого стола сидит Алдрик, а по правую руку от него новая королева. Серавин в платье цвета свежей крови. Бледная, словно призрак. С улыбкой, будто вырезанной на лице. Хрупкой. Неживой.

Время от времени он наклоняется к ней, что-то шепчет ей на ухо. Я вижу, как она терпит. Как молча кивает. Как поднимает кубок всякий раз, когда он велит произнести очередной тост.

А среди всего этого праздника мне приказывают выступать. Разумеется. Это единственное, для чего я существую. Моё предназначение. Единственная причина, по которой мне вообще позволено находиться в этом зале.

И сегодня, когда невеста стала его женой, а соперник сломлен, Алдрик решает вонзить нож ещё глубже.

— Шут! — гремит он примерно в середине пира. Лицо раскраснелось от вина.

И я ненавижу его ещё сильнее за то, что он использует прозвище, которым меня называла Сера.

— Иди сюда. Развлеки своего короля… и свою королеву.

Это мой долг. Я не могу отказать своему королю. Я дал клятву не вмешиваться. Играть свою роль.

Довериться своей принцессе…

Теперь уже своей королеве.

Поэтому я кланяюсь. Кривляюсь. Весь двор смеётся. И громче всех смеётся Алдрик.

— Танцуй.

Я танцую. Плохо. Так же плохо, как когда-то танцевал лишь ради Камми. Только теперь передо мной не она, а полный драгоценностей зал стервятников. И человек, который оставил синяки на теле женщины, которую я люблю.

Они заходятся от смеха. Пусть.

На его лице появляется жестокая, коварная улыбка. А затем звучит новый приказ.

— А теперь… проси.

Холодные голубые глаза впиваются в меня.

— На колени, шут. Проси свою королеву бросить тебе хоть кусок со своего блюда.

Зал взрывается хохотом. Я смотрю на неё. Лицо Серавин становится неподвижным. Её тёмные глаза встречаются с моими. В них вспыхивает что-то… Ужас. Ярость. Мольба не позволить ему сделать это со мной.

Но я вижу и другое.

Я понимаю, чего он добивается.

Он не просто унижает меня. Он наказывает её.

Заставляет смотреть, как человек, сумевший заставить её улыбнуться, превращается в жалкую дворнягу, выпрашивающую подачку.

Он возвращает меня на моё место. Напоминает ей, насколько низко я стою по сравнению с ней. Он хочет, чтобы она увидела меня униженным. Хочет раздавить всё то, что, как он подозревает, существует между нами. Втоптать это в каменный пол.

Поэтому я опускаюсь на колени. Ползу к высокому столу на четвереньках. Бубенцы громко звенят. Я поднимаю глаза на Серавин, вкладывая в этот взгляд всё своё сердце.

Пусть двор смеётся до изнеможения. Мне всё равно. Я бы прополз через каждый дворец каждого королевства. По грёбаному ложу из терновника.

Лишь бы быть рядом с ней.

Моя гордость — слишком малая цена.

И я заплатил бы её тысячу раз, если бы это избавило её хотя бы от одного мгновения его мерзкого внимания.

— Прошу, Ваше Величество, — говорю я, нарочно делая голос лёгким, жалобным, шутовским, чтобы зал продолжал смеяться. — Не найдётся ли для голодного шута хоть крошки?

Её руки дрожат, когда она берёт со своей тарелки маленький кусочек хлеба.

Я вижу, как дрожат её пальцы, когда она наклоняется, чтобы протянуть его мне.

На одно короткое мгновение мы оказываемся так близко, что я снова чувствую аромат сада, исходящий от её кожи сквозь тяжёлый запах духов, которыми её облили.

— Прости меня, — едва слышно выдыхает она так тихо, что услышать могу только я. — Прости меня, Рен.

— Я не против, — тихо отвечаю я, забирая хлеб из её дрожащих пальцев и не отводя взгляда от её глаз. — Я всегда буду служить тому, что принадлежит мне. Даже если ради этого придётся ползать на коленях, моя королева.

Её дыхание сбивается.

— Моя, — повторяю я ещё тише, почти как молитву.

И в этот миг ладонь Алдрика ложится ей на плечо. Длинные пальцы смыкаются на её шее. Мгновение рушится. Он притягивает её к себе и впивается в её губы поцелуем, заставляя меня смотреть на это, а шум крови в ушах заглушает ликующие крики всего двора.

Я поднимаюсь на ноги. Выплёвываю хлеб, зажатый между зубами. Раскалённое лезвие ярости вспарывает меня изнутри. Чем дольше длится эта ночь, тем туже сворачивается страх где-то глубоко под рёбрами.

С каждой минутой я всё отчётливее понимаю, что ждёт нас после этого пира.

Я знаю, что когда свечи догорят, а вино закончится, король поднимется со своего места, возьмёт новую королеву за руку и уведёт её из этого зала в спальню.

Чтобы завершить их брак.

И где-то глубоко внутри я знаю, что он сделает с Серой в той комнате.

В той постели.

Я запускаю руку в волосы.

Провожу ладонью по лицу.

Я схожу с ума, отсчитывая последние минуты, не в силах избавиться от мерзких картин, снова и снова возникающих в голове.

Перед глазами вновь всплывает Алдрик в военном зале. То, как он унижал ту женщину, стоявшую перед ним на коленях. И мысль о том, что совсем скоро он сделает с Серой всё то же самое… Я пытаюсь прогнать эти образы. Но они снова возвращаются.

И вместе с ними где-то внизу живота вспыхивает непрошеный жар, рождая болезненную тяжесть в паху. И как бы я ни был себе отвратителен, я не могу подавить этот постыдный отклик собственного тела. Будто внутри меня разгорелся какой-то тёмный, извращённый огонь, который невозможно погасить. Эти мучительные мысли словно живое существо, раздирающее когтями грудную клетку изнутри.

Я стою на краю зала и смотрю, как свечи одна за другой догорают. Как ночь утекает сквозь пальцы, точно песок.

Боги…

Как мне это остановить?

Все семь грёбаных кругов преисподней…

Я дал ей слово. Поклялся ей…

И всё же…

Я вижу, как ладонь Алдрика медленно скользит выше по её бедру под столом. Вижу, как он наклоняется к её уху. Вижу, как задерживает поцелуй у её виска. Как его пальцы впиваются ей в ногу. По-хозяйски. По-собственнически. Так мужчина касается того, что уже считает своим.

И клятва, которую я дал ей в библиотеке, вновь поднимается из глубины памяти, отдавая во рту привкусом пепла.

«Если Алдрик возьмёт тебя силой, не существует такой силы ни в одном из миров, которая сможет меня остановить».

Какая разница — силой или по закону, который считает это его правом?

Она стерпит это. Так же, как терпит всё остальное. Молча. Неподвижно.

А я буду сидеть в своих покоях, всего в двух коридорах отсюда, сходя с ума от осознания…

Свечи на столах наконец гаснут. Вместе с ними заканчивается и моё терпение.

Боги…

Я больше не могу здесь находиться.

Пир давно превратился в пьяный хаос. Лорды валятся лицом на столы. Женщины босиком танцуют среди разлитого вина. Менестрели продолжают играть для двора, который уже слишком пьян, чтобы их слышать.

Никто не следит за тенями у стен. И вдруг… Там. Сквозь толпу. Я вижу, как она поднимается. Серавин извиняется перед сидящими за высоким столом. Что-то тихо говорит Алдрику. Лёгким жестом показывает в сторону коридора, выкраивая для себя несколько минут свободы.

Он лишь лениво машет рукой. Слишком увлечён вином, чтобы идти за ней.

Она спускается с возвышения и идёт вдоль стены зала.

Её платье постепенно растворяется в тенях.

Я не принимаю решения идти за ней. Моё тело движется само. Так же, как тогда направилось к реке. Так же, как потянулось к ней в тот самый миг, когда она впервые улыбнулась мне в тронном зале. Скрытый полумраком, я жду в темноте коридора, пока она не появляется рядом.

И тогда перехватываю её за запястье. Она вздрагивает от неожиданности, и сожаление тут же пронзает меня.

Я быстро обнимаю её за талию…

И утягиваю из света. В темноту.