Эвелин инстинктивно отшатнулась. Чёрт! Похоже, он заметил её движение — взглянул удивлённо.

И вдруг улыбнулся.

— Вы не верите Островскому, я прав?

— Верю. С чего вы взяли? — твёрдо ответила она.

Константин шагнул к ней.

— Я вам кое-что покажу. После этого все ваши сомнения рассеются.

— Что вы делаете? — невольно вырвалось у неё, когда он принялся расстёгивать рубашку. Эвелин ошарашенно смотрела на него. — Вам не нужно раздеваться, чтобы что-то мне доказать.

Он расстёгивал пуговицы дальше.

— Нужно. Хотите узнать почему?

— Нет.

— И всё же скажу. — Он расстегнул ещё одну. — Вы совершили три ошибки.

Ошибки? — отозвалось эхом у неё в голове. Я ведь ни единым словом себя не выдала!

Константин расстегнул последнюю пуговицу и вытянул рубашку из брюк.

— Во-первых, вы ни словом не обмолвились Островскому, что наше завтрашнее заседание перенесено.

— А зачем? — Может, у него паранойя? — Я же узнала об этом от Пуласки.

Константин поднял палец.

— Вот именно. Но в разговоре с Островским даже не намекнули, что вам это уже известно.

— И что с того? Островский и без того знал, что меня предупредили, — спокойно ответила она. — А во-вторых?

— А во-вторых, — продолжил он, — меня занимает другой вопрос: с какой стати вас вообще извещают о переносе слушания на полдень, если я якобы невиновен? Тогда и слушание ни к чему.

— Что значит «якобы»? Вы невиновны! Завтра вас оправдают по всем планируемым пунктам обвинения, а дело закроют ещё до того, как оно начнётся.

Однако и интуиция, и рассудок твердили обратное. И она знала, что права. Островский ошибается. Константин — убийца! И она уже догадалась, как он это устроил: с помощью белого порошка из сейфа.

Он подошёл ближе.

— И вы думаете, я в это поверю?

— Господи, что на вас нашло? Позвоните Островскому сами. — Она протянула ему телефон.

Резким движением он выбил аппарат у неё из руки — тот пролетел через комнату и разбился о стену. Крышка раскололась, дисплей покрылся трещинами.

Эвелин коротко вскрикнула и отступила на шаг.

— Вы сошли с ума!

— Я просто складываю факты, — невозмутимо ответил он. — Вы сказали, что случайно оказались в моём кабинете и увидели там специальный труд о татуировках. Что вы искали?

— Ничего, я искала туа…

— А зачем тогда включили мой компьютер?

Её бросило в жар.

— Простите?

— Ваша третья ошибка: вы забыли выключить монитор.

Чёрт!

Эвелин заставила себя успокоиться.

— Понятия не имею, о чём вы говорите.

Тем временем он оттеснил её в угол. Она ударилась бедром о комод. Стоявшая на нём ваза покачнулась. Рядом — стеклянная раздвижная дверь на балкон, но снаружи через неё никто бы её не увидел.

— Что значат все эти инсинуации? — Голос её теперь дрожал. — Этим вы только всё усугубляете…

Константин развёл руки в стороны, и расстёгнутые полы рубашки разошлись. Эвелин окинула взглядом его обнажённую грудь. Безволосую, загорелую, мускулистую.

— Что вы видите? — спросил он.

— Ничего. — Она бросила беглый взгляд и снова посмотрела ему в глаза.

Эти глаза! В них мерцало безумие. И сомнение. Он боялся, что больше не владеет ситуацией, что теряет контроль и что после стольких лет его разоблачит маленькая, ничтожная адвокатша.

Эвелин в панике посмотрела на разбитые останки телефона, лежавшие в нескольких метрах на полу. От этого зрелища у неё перехватило горло. Теперь уже было совершенно неважно, что Островский знает, где она: ведь он больше не подозревает Константина. Выбираться из виллы придётся самой.

Должно быть, её взгляд и поза выдавали слишком многое — в голосе Константина появилась насмешливая нотка.

— Балконная дверь, кстати, заперта, звуконепроницаема и сделана из бронированного стекла.

Не прибавив больше ни слова, Константин провёл рукой по комоду и взял пульт, лежавший подле салфетницы. Лёгкое нажатие — и свет в комнате померк. Через пару секунд стало совсем темно. Только тускло-жёлтый отблеск с балкона пробивался сквозь стекло в гостиную.

В одно мгновение грудь Константина преобразилась. От основания шеи через грудные мышцы и диафрагму до самого паха проступил, словно выползая из темноты, гигантский фосфоресцирующий скорпион. Эвелин почти услышала пронзительный писк, с которым тварь, корчась от боли, вылезает из собственной кожи.

— О чём говорит вам это зрелище?

— Не знаю. Отпустите меня.

— А ведь только что вы говорили иное. Спросили, не татуирован ли убийца фосфором. Как вам вообще пришёл на ум именно фосфор? Просто так?

Она нащупала за спиной вазу.

— И откуда этому Пуласки стало известно, что убийца татуирован фосфором?

— С чего вы взяли, что речь о Пуласки?

Он улыбнулся.

— После разговора с ним вы пристально уставились на мою рубашку, словно хотели заглянуть сквозь ткань. Тогда я не придал этому значения, но когда после звонка Островскому вы спросили, не знаю ли я кого-нибудь с фосфорными татуировками, причина вашего взгляда стала очевидна.

Эвелин не произнесла ни слова.

— Ваше молчание подтверждает, что я прав. Итак: кто такой этот Пуласки, как он узнал и кто ещё в курсе?

— Понятия не имею. — Хотя бы это правда. Она нащупала за спиной выпуклый бок вазы и ухватилась за керамический край.

Тон Константина по-прежнему оставался приветливым, но в нём проступила циничная нотка.

— Эвелин, открытость — основа любых здоровых отношений между адвокатом и клиентом. Уже забыли? Вам стоило бы — хотя бы сейчас — следовать собственным советам.

— Я не знаю! — громко повторила она.

На него это не произвело впечатления.

— Давайте будем друг с другом откровенны. Я начну. Хотите узнать, почему я выбирал для медицинских конференций именно эти города?

— Нет! — Она на мгновение прикрыла глаза. Господи, пусть этот кошмар закончится.

— Но вы ведь всегда хотели слышать от меня правду и быть в курсе всего. И вдруг — расхотелось? Какая непоследовательность! — Он покачал головой. — Я выбирал эти места потому, что в каждом из них отыскал мастера фосфорной татуировки. Поиски были непростыми. Во всей Центральной Европе таким ремеслом владеют и занимаются не более полудюжины человек.

— Прекрасно, делайте себе татуировки. Это же не запрещено и…

— Ошибаетесь. Запрещено! Так же запрещено, как убивать молоденьких шлюшек. А какой случай для этого подходил лучше, чем медицинские конгрессы?

Он мягко провёл пальцами по её щеке.

— Каждый год — новая страна. Когда тела находили месяцы, а то и годы спустя, связать их с конференцией было почти невозможно. А если бы и удалось — под подозрением оказались бы сотни участников.

Пальцы Эвелин стали ледяными. Он только что сделал признание. И в тот же миг она поняла: живой мне отсюда не выйти.

Дрожащими пальцами она сжала вазу и за спиной сняла её с комода. На Островского надеяться больше нельзя. Но Пуласки уже едет в Вену. Только бы он вовремя выяснил адрес. А до тех пор нужно тянуть время.

— Почему именно Карла? — спросила она. — Она же не была проституткой.

— О, ещё какой. Не в привычном смысле, но она встречалась одновременно с несколькими мужчинами.

— Почему именно она, а не какая-нибудь жрица любви в Словении?

— А-а. — Глаза его засияли. — То есть мне следовало пойти с Фриком и Берингером в бордель и убить там?

Эвелин сглотнула.

— Когда на конференции сто пятьдесят гостей, ночью можно незаметно ускользнуть из гостиницы. А в обществе всего лишь двух приятелей — почти невозможно. — Глаза его сверкнули. Он напряг мышцы, и скорпион на его груди ожил. — Конгресс отменили, время поджимало, а мой день рождения приближался. Значит, это должно было произойти в Вене.

В путаной речи Константина Эвелин разбиралась с трудом, однако перебивать не решалась. Он отнял руку от её щеки и убрал прядь волос с её лба.

— С Карлой я встретился не случайно. Я знал, что она договорилась с Фриком, — а вскоре она вдруг написала мне сама. Это вписывалось в мой план. Идеальная жертва.

— Вы хотели подставить коллегу.

— Не просто подставить. — Он спокойно посмотрел на неё. — Мне нужен был козёл отпущения. Вы знаете правду!

Да, теперь она знала правду. Константин хотел повесить на Фрика все убийства. Эвелин вспомнила пакетик с волосами в сейфе. И с недавних пор догадывалась, что́ лежит в другом. Не яд и не кокаин — частицы кожи Фрика.

Может, Константин раздобыл их в раздевалке после игры в сквош? Или в сауне, в душе? Возможностей было предостаточно. Достаточно сунуть расчёску или полотенце Фрика в собственную спортивную сумку.

— Прямо вижу, как у вас извилины ходят ходуном, — сказал Константин. — О чём думаете?

— В последние дни из-за вашего постоянного вранья у меня сложилось стойкое ощущение, что оправдания вы вовсе не желаете. И я всё гадала — почему.

— А теперь догадались?

Она медленно кивнула.

— Сначала история с рафтингом, потом с борделем. Своей ложью вы шаг за шагом втягивали Фрика в это дело, направляли на него уголовную полицию — чтобы в итоге всё повесить на него. Иначе бы ничего не вышло.

— Умная девочка. Сработало бы и без того, не всплыви история с фосфорными татуировками. Что возвращает нас к главному вопросу: как этот Пуласки докопался?

— Я не знаю! — взвизгнула она. — Меня волнует только одно: Патрик. Никакого частного детектива вы не нанимали — это вы с Фриком наняли Лауэрбах и сами сделали те снимки, верно?

По его взгляду Эвелин поняла: на сей раз он действительно удивлён.

— И до этого додумались? — Константин одобрительно скривил губы.

— Зачем Фрик помогал вам в этом?

— Во время нашей слежки ваш приятель выяснил, что в Первом районе у меня есть квартира, а добропорядочный Фрик верен жене, как бродячий кот. Подсунуть Жаклин Лауэрбах вашему другу — идея Фрика. Ему был нужен рычаг.

— Кто делал снимки?

— Какая разница? Ваш дружок связался с этой шлюхой и в гостинице…

— Лжец проклятый! Она не шлюха, и в гостинице они никогда не были! — выкрикнула Эвелин и в тот же миг с размаху выхватила из-за спины вазу.

Она хотела обрушить её ему на голову, но Константин перехватил удар с пугающей лёгкостью. В следующее мгновение он вырвал у неё вазу и коротким движением ударил Эвелин в лоб.

Боль прошила мозг. Эвелин отбросило к стеклу, оглушённую — повело в сторону. Керамика отозвалась глухим звоном, но не раскололась. Едва она ощутила, как тёплая кровь из рассечённой брови течёт по виску, как последовал новый удар — в подбородок.

Константин лишь коротко замахнулся и костяшкой ударил в точку, от которой её мгновенно отбросило назад. Колени подогнулись, и Эвелин рухнула на пол. Ей пришлось дважды глубоко вдохнуть, прежде чем взгляд снова прояснился в полумраке.

Константин стоял перед ней — прямой, в распахнутой рубашке. Он даже не запыхался. Пока Эвелин, оглушённая, лежала на боку и пыталась отползти, он догнал её одним стремительным шагом и навис сверху.

— Прошлой ночью я заглянул к Патрику в офис, — спокойно произнёс он. — Спровоцировать его оказалось не так-то просто. Но я знал, куда давить. У него было одно слабое место — вы.

Константин чуть помолчал.

— Достаточно было обмолвиться, что я показал вам фотографии его с Лауэрбах, и расписать в красках, что я вам наговорил и как сильно вы с тех пор от меня без ума.

— Скотина… — простонала Эвелин.

Он поставил носок туфли ей на левую сторону грудной клетки и резким коротким движением перенёс на неё весь свой вес. Что-то хрустнуло. Невыносимая боль рванула по рёбрам. Эвелин скрючилась, задыхаясь, крепко зажмурилась.

Когда она снова открыла глаза, Константин уже стоял перед ней на коленях и пристально смотрел ей в лицо.

— Дошло до стычки. Он пригрозил, что меня уничтожит. Чем именно, спросил я, и он заверил, что компромата у него на меня предостаточно. Он упоминал при вас Лейпциг?

— Лейпциг? — выдавила она.

— Да, чёрт возьми! Лейпциг! Он ведь и там за мной следил, не так ли?

— Да.

— И что он там видел?

— Об этом он ничего не говорил. Похоже, ничего, — простонала Эвелин. — И поэтому вы его отравили?

— Да. Только в своих догадках вы ошиблись. В кофейной чашке ничего не было — пусть полиция ищет там сколько душе угодно. Вы что же, всерьёз полагали, что я оставлю свои отпечатки или следы скополамина у него в кабинете?

— Как же вы дали ему яд?

— Я? Никак. Яд с раннего утра был у него в бутылке минералки — в центральной консоли машины. Оставалось лишь дождаться, пока он отопьёт.

— Чушь! Вы бы никогда не добрались до этой бутылки.

— Вот как? Один татуировщик в Бухаресте показал мне, как открываются двери — и квартирные, и автомобильные.

— И когда Патрик во второй половине дня уехал из своего агентства, вы обыскали кабинет? — догадалась она.

— Верно. Только ничего не нашёл. Где его записи?

Она молчала. Тогда Константин надавил большим пальцем на её треснувшее ребро. Эвелин стиснула зубы, чтобы не закричать.

— Где?

— У Островского.

— Вот как. — Константин улыбнулся. — У Патрика не было против меня ничего, что не указывало бы заодно и на Фрика, верно?

— Островский знает, что я здесь, — выдавила она.

— И вы думаете, меня это сейчас волнует?

— Он поймёт, что вы…

— Ни хрена он не поймёт! Никому в здравом уме не придёт в голову, что я за день до судебного заседания возьму и устрою исчезновение собственного адвоката.

Он усилил нажим, и Эвелин вскрикнула.

— Остаётся один-единственный вопрос. Жду ответ!

Она сжала зубы и молчала.

— Поверьте, если я потащу вас за волосы наверх и принесу свой чемоданчик, удовольствие будет сомнительное. Самое время сказать правду.

— О чём же? — выдавила она.

— Кто такой этот Пуласки и как он узнал о татуировках?

— Я не знаю.

— Как угодно.

Константин поднялся и на несколько секунд исчез из её поля зрения.

Эвелин услышала, как он открывает домашний бар, как звякнули бутылка и стакан. Превозмогая боль, она перевернулась на живот, поднялась на четвереньки и попыталась подползти к лежавшей на полу вазе. Но не успела она преодолеть и метра, как Константин снова оказался у неё за спиной — схватил за волосы и запрокинул ей голову.

— Пейте!

— Это скополамин[27]?

— Нет, микстура от кашля. Открывайте рот!

— Помогите! — Эвелин попыталась расцарапать ему руку и пнуть в пах, но не достала.

Он рывком поставил её на колени. Она ощутила край стакана на губах, плотно сжала рот и ударом ладони отшвырнула стакан в сторону. Жидкость выплеснулась.

— Как угодно. — Константин сунул руку в задний карман.

Краем глаза Эвелин увидела, как он достал футляр и одним движением раскрыл его. Внутри лежала добрая дюжина длинных акупунктурных игл. В следующее мгновение она почувствовала укол в сонную артерию. Эвелин хотела вытащить иглу, но её тут же повело, к горлу подкатила тошнота — будто она вот-вот лишится чувств.

— Что… что вы со мной?.. — выдохнула она и упёрлась ладонями в пол.

Я на четвереньках, ковёр подо мной — а кажется, будто падаю.

Константин повернул иглу — и боль, какая обычно возникает лишь при неверно поставленной игле, прошла по телу электрическим разрядом.

— Не сопротивляйтесь и постарайтесь дышать ровно, — сказал он. — Иначе есть риск коллапса лёгких.

Произнося это, Константин надавил большим пальцем на точку под ухом.

— А это перекрывает приток крови к мозгу.

Эвелин чувствовала себя совершенно беспомощной. Со стоном она перенесла вес на одну руку и попыталась свободной ладонью дотянуться до иглы в шее.

— Вы, я смотрю, никогда не сдаётесь, — вздохнул Константин.

Он убрал палец, и Эвелин увидела, как он достаёт из футляра вторую иглу. Затем схватил её за руку и вонзил иглу с внутренней стороны локтевого сгиба. Рука мгновенно онемела.

— Что это? — прохрипела она.

— Меридиан сердца[28].

Эвелин не могла пошевелить даже мизинцем.

— Теперь сами выпьете?

— Нет.

Она попыталась подтянуться к дивану, но всё поплыло перед глазами. Эвелин лягнула Константина, но попала только по голени. В следующий миг он был уже вне досягаемости.

Она повалилась на бок, чтобы свободной рукой выдернуть иглу из локтя, но колющая боль в ребре отняла дыхание. К тому же из-за головокружения комната завертелась всё стремительнее.

Нельзя терять сознание!

И ты должна его расцарапать!

Если её труп где-нибудь найдут, под ногтями обнаружат следы его ДНК.

Тут она услышала разрывающий звук — будто Константин срывал плёнку. Одновременно в нос ударил резкий запах антисептика. Эвелин почувствовала, как он задирает ей блузку и оголяет спину.

— Помогите… — простонала она и снова попыталась его оцарапать, но Константин ловко уклонялся.

— Моя матушка вас не услышит.

Он не выглядел напряжённым. Похоже, происходящее даже доставляло ему удовольствие. Точно мастер за работой, неспешно и сосредоточенно собирающий очередной кораблик в бутылке, Константин прощупал её позвоночник пальцами и глубоко воткнул иглу между поясничных позвонков. Через вдох ноги отказали.

Чёрт! Я больше не могу пошевелиться.

Паника охватила Эвелин, выступила холодным потом на лбу.

— Помогите…

— Не беспокойтесь, Эвелин. Всего лишь маленький перекрёстный укол с лёгкой дозой местного анестетика. Блокирует нервные пути.

— Почему вы просто меня не убьёте? — взвыла она.

Константин склонил голову набок.

— Я ненавижу побочные жертвы. — Голос его стал тише. — И допускаю их лишь тогда, когда без них не обойтись.

— Как в Бухаресте?

Он осёкся.

— И об этом вы знаете?

— Островский до вас доберётся.

— Не думаю.

Константин рывком усадил её. Снова дёрнул за волосы, запрокидывая голову. Но теперь зажал ей нос, так что Эвелин пришлось открыть рот, чтобы глотнуть воздуха. Слишком поздно она ощутила, как стакан стукнулся о зубы. Жидкость потекла в горло. Эвелин попыталась её выкашлять, задержать дыхание, но всё-таки была вынуждена сглотнуть.

Через несколько секунд голова отяжелела, а веки сами собой сомкнулись.