После того как ученики разошлись по домам, а Фома лег спать, Лиза и Глеб Иванович вышли из комнаты и отправились в степь. Они пошли довольно далеко, к самым холмам, и там сели на бровке полынных зарослей.

В степи стояла та глухая тишина, какая бывает только вдали от больших городов и от железной дороги. Эта степная тишина не была мертвым безмолвием — ночная степь жила своей жизнью, но в ней не было того невнятного, бесконечного гула, который в городе не прекращается ни днем ни ночью. Общая тишина ночи только подчеркивала и оттеняла немногие звуки в степи.

Тут можно было услышать все: как протяжно и тонко перекликнутся сверчки, как прошелестят и умолкнут травы или пройдет, крадучись по зарослям полыни, осторожный хорек. Тут, в этой тишине, ощущалось само дыхание вселенной — от легкого ветерка до еле слышного подземного шороха живых существ.

Степь лежала тихая, окутанная сумраком августовской ночи, и над степью сияло высокое темное небо, на котором мерцали звезды. Среди этих мириад звезд,— то далеких, еле заметных, то таких ярких, что можно было различить оттенки их мерцающего свечения,— пролегала призрачно-светлая, повитая искрящейся дымкой, полоса.

В ее безгранично глубокой протяженности, еле-еле видимые, почти недоступные человеческому взору, уходящие в небесную высь, слабо светились самые далекие звезды, и их было такое множество, что они уже не отделялись одна от другой, а казались трепетной туманностью, тающей в синеве великого пространства, которому не было ни начала, ни конца...

Лиза коснулась рукой руки Глеба Ивановича и прошептала:

— Я слышала ваши слова о быстролетящих звездах и о тех звездах, которые в силу законов своего движения отстают, покидают звездный рой и остаются в одиночестве... Я слышала это, и мне стало страшно.

— Лиза, расскажите, что с вами произошло и почему вы тогда перестали писать мне,— сказал Глеб Иванович.

— Я все расскажу,— волнуясь, ответила Лиза,— только для этого я приехала. И если вы когда-нибудь сможете простить меня, не сейчас, а когда-нибудь, я прошу вас простить...

И она, отстраняясь от Глеба Ивановича и глядя в сторону, стала рассказывать ему все, что пережила за два года.

Она рассказала о том, как познакомилась с человеком, который был молод, весел и красив, гораздо красивее Глеба Ивановича. С ним, с этим человеком, никогда не было скучно: он умел занимать тысячами мелочей, он окружил ее такой заботой и таким вниманием, что ей казалось, что он живет только для нее одной и что никто другой для него не существует.

— Этот человек служил в армии,— тихо сказала Лиза.— Я не знала, что он там делал, но поверила его рассказам о подвигах, которые он совершил, о страшной опасности, которой он подвергался, я поверила горячим словам о его мужестве, силе, ловкости. Мне тогда не казалось смешным и странным то, что он сам все это рассказывал о себе, потому что он казался мне честным и порядочным человеком...

Словно боясь, что Глеб Иванович не станет ее слушать или будет смеяться над ней, Лиза заговорила торопливо, проглатывая слова:

— Он стал часто бывать у нас, носил мне подарки, говорил о своей любви. Потом он сказал, что его часть уходит в Германию и что мне можно уехать с ним, поступив на работу в их полк по вольному найму.

— Как? — сквозь зубы спросил Глеб Иванович.

— Он так сказал — «по вольному найму».

— И вы поехали?

— Поехала,— прошептала Лиза.— Он говорил мне, что любит меня и всегда будет любить. Он... обещал мне много такого, что меня привлекало тогда, но что сейчас вызывает во мне только боль и отвращение.

— То есть он купил вас тряпками? — грубо спросил Глеб Иванович.

— Нет, что вы! — голос Лизы дрогнул.— Этот человек нравился мне. И я не знаю, как это все получилось...

Глеб Иванович встал, потом снова сел и спросил негромко:

— Вы жили с ним?

— Да,— еле слышно прошептала Лиза.

— Потом он вас бросил?

— Нет, я сама ушла. Я поняла, что он собой представляет, и узнала то, что он скрывал. Его товарищи рассказали мне, что он ни разу не был в боях, что всю войну он прослужил фельдшером в тыловом госпитале, что у него в Одессе жена и ребенок, что он... даже...

— Что? — перебил Глеб Иванович.

— Что он... что его судили за... расхищение... за кражу спирта.

Глеб Иванович стиснул Лизину руку.

— Молчите, Лиза! — хрипло сказал он.— Молчите, прошу вас. Я все знаю, то есть я не хочу этого знать. Я знал только то, что с вами случилось что-то плохое... Я даже предполагал, что с вами могло случиться именно то, что случилось... Подождите! Я предполагал это не потому, что вы были дурным человеком, а потому, что ваша родная мать написала мне, что вы... «устраиваете свою судьбу»... Чудесное слово — судьба!

Он раздражался, путал слова, встал и заходил взад и вперед. Краснея от стыда и жалости к Лизе, волнуясь и вновь раздражаясь, он заговорил с сердитой укоризной:

— Вы никогда не потрудились задать себе вопрос: что такое любовь? Вы думали, что любовь исключает долг, и считали ее цепью легких удовольствий. Я вот любил и люблю вас... Да, да, люблю...

Лиза заплакала и закрыла лицо руками.

— Я не виновата,— всхлипывая и давясь слезами, пробормотала она.— Вы были так далеко... Я не виновата, что так случилось...

— Нет, вы виноваты, Лиза,— стиснул зубы Глеб Иванович,— вы очень виноваты. Вы виноваты уже в том, что не знали и не хотели знать людей, в том, что вы ненавидели труд, в том, что вы поверили лжецу и негодяю...

Он на секунду представил себе облик того самого фельдшера, с которым Лиза жила, и слепая ярость сдавила ему горло так, что трудно стало дышать. Грубая, злая ругань уже готова была сорваться с его уст, но он сдержался и сказал, покусывая губы:

— Пойдемте домой. Мне трудно продолжать этот разговор.

Лиза поднялась, но, взяв за руку Глеба Ивановича, попросила:

— Подождите одну минуту... Вы ведь еще не спросили меня, а я не сказала вам, чем вызван мой приезд сюда... А вы можете подумать, что... мне... что я, после всего, приехала сюда, чтобы...

— Я не думаю этого, Лиза,— упавшим голосом сказал Глеб Иванович.

Он сказал это неуверенно и вновь почувствовал такую жалость к Лизе, что ему захотелось прижать ее к себе, успокоить, сказать о том, что он по-прежнему любит ее и готов верить всему, что она скажет. Но в то же время он страдал от всего этого, а больше всего страдало его самолюбие, и он молча ждал объяснения Лизы.

— Когда со мной случилось это,— волнуясь, сказала Лиза,— я увезла с собой ваши письма... Они помогли мне там. Я часто читала их и поняла то, чего раньше не могла понять... Мне кажется даже, что я стала понимать, что такое любовь... Мне стало жаль всего потерянного мною, и захотелось увидеть вас.

Лиза взглянула прямо в глаза Глебу Ивановичу:

— Мама писала мне о вас, а у Катеньки я после узнала ваш адрес. И я приехала только для того, чтобы рассказать все это... только для этого... Завтра я уеду и никогда не буду беспокоить вас.

Она, всхлипывая, прижалась к Глебу Ивановичу и проговорила, задыхаясь:

— Я думала, что вы... что вы скажете мне — что мне делать и как жить. Я ведь совсем не умею жить, меня никто этому не учил...

— Успокойтесь, Лиза,— с усилием выговаривая слова, сказал Глеб Иванович,— успокойтесь и пойдемте домой. Вам надо отдохнуть. Завтра мы поговорим обо всем, а сейчас вам надо отдохнуть.

Он взял ее под руку, и она доверчиво прижалась к нему.

Так они шли, ни о чем не говоря, подавленные тем, что произошло, и каждый из них думал обо всем этом по-своему, потому что каждый по-своему понимал жизнь и видел свое назначение в жизни не в том, в чем видел другой.