В тот же самый миг шаги, которые уже добежали до уровня третьего этажа, и почти настигли меня, вдруг сбились. Грохот прекратился, сменившись шарканьем и возней. Твари, или кто бы там ни был, остановились. Они услышали, что добыча была не внизу, а обозначила себя сверху.

Шаги поменяли направление. Топот возобновился, но теперь он удалялся. Они рванули обратно вверх, но уже медленнее. Мои ноги стали ватными. Ледоруб чуть не выпал из ослабевшей руки. Твари между мной и девушкой сверху.

У меня внутри что-то щёлкнуло. Вчера это значило бы просто «жив». Живой организм. Биологическая единица, сохранившая функции. Но сейчас это было другое слово. Огромное, тяжёлое, забытое слово. Человек...

В смысле, живой человек. Не тень, мелькнувшая в окне. И не призраки прошлого, с которыми я коротаю дни после катастрофы. Даже не заражённый, имитирующий жизнь. Кто-то живой как я, способный говорить, мыслить и отвечать. Она как и я, сидит сейчас за железной дверью и слушает, как смерть скребётся снаружи.

Я был больше не один. Но от осознания этого факта мне стало не легче, а, пожалуй, в стократ тяжелее. Ибо одиночество — это покой, а человек — это всегда ответственность и беда.

Не размышляя, я крикнул в подъезд:

— Я тоже… — голос сорвался с губ сипло, отвык я от долгого общения. — Ты где?

Шаги метнулись вниз, на звук — будто эхо, отражение моего же крика, только тяжелее и ближе к земле. Сверху, почти сразу, снова — чужой голос и хлопок двери.

— Пятый… этаж, — ответила она. — Я… я видела тебя. Ты выбегал во двор. К гаражам.

Вот тебе и «никто не смотрит». Даже когда ты уверен, что город умер, что ты один в этой бетонной ловушке, что никто не замечает твоих движений, твоих ошибок, твоих попыток выжить. Кто‑то видел, как я шёл к гаражам. Кто‑то следил, анализировал и делал выводы.

— Как тебя зовут?! ОДНА ИЛИ ЕСТЬ ЕЩЁ?! — крикнул я, не удержавшись, и сам же вздрогнул от того, как громко это вышло в пустом колодце подъезда.

Шаги сорвались вниз — ближе, громче, тяжелей. Потом резко оборвались. Пауза. Сверху слышно было, как она глотает — будто решает, стоит ли назвать имя первому голосу за две недели одиночества.

— Даша, — выдохнула она. И уже громче, как будто сама себя подталкивает: — Я ОДНА! Я НА ПЯТОМ!

Бег вверх.

ХЛОПОК.

Я услышал, как кто‑то на уровне третьего этажа ударился в дверь. Металл глухо лязгнул, будто по нему били не ладонью, а всем телом. Потом ещё раз. Потом ещё. Звуки слиплись в сплошной гул — в какофонию страха и отчаяния, в которой невозможно разобрать, где человек, а где уже нет.

— МЕНЯ ЗОВУТ АРТЁМ! Я НА ВТОРОМ! — выкрикнул я в ответ, будто ставил метку на карте.

Сверху — короткий всхлип, который она проглотила почти сразу, словно стыдилась звука.

— У меня еда кончается, — сказала Даша, и в этой фразе было больше правды, чем во всём, что я слышал за последние две недели. — Я уже…

Она замолчала, будто выбирала слово, которое не добьёт. Потом всё же выдохнула:

— …я уже на крошках.

Ноги задрожали, но не от страха. Скорее оттого, что мне опять нужно принимать решение. Помочь или закрыться. Шагнуть в неизвестность или забаррикадироваться, переждать, надеяться, что всё как‑нибудь само собой наладится. Но «само собой» не всегда работало и в том, старом мире неважно, что уж говорить об этом. Само собой ничего и никогда не работает.

Если сейчас закроюсь, то через неделю начну разговаривать с мышью. Одиночество стучало в висках и шептало с мерзкой уверенностью, что я сейчас один, и всегда был один. С тех пор как родители погибли. Если закроюсь, из-за меня может умереть человек от голода.

Где‑то между этажами раздавались удары в двери, треск, скрежет, словно кто‑то пробует их на прочность изнутри и таранит всем весом тела. Вся эта возня сверху совсем не обнадёживала. Там заражённые? Скорее всего. И, может быть, даже не один. Точно не один. Несколько шляются по подъезду.

Когда наступила длинная пауза, такая, что даже шум в ушах стих, я снова крикнул вверх:

— Слушай, Даша!

Звук отскочил от стен, разлетелся по этажам, вернулся ко мне ослабленным, будто истощённым этим путешествием. Я сделал паузу, собираясь с мыслями, и продолжил — уже не на крике, а на той грани, где ещё слышно, но не так, чтобы разбудить весь подъезд:

— Я не могу прямо сейчас подняться. В подъезде… — я запнулся, и слова вдруг стали колючими, царапали горло, — я вчера… остановил одного. Их тут много. Здесь сейчас небезопасно.

Тишина.

Потом — едва уловимый вздох сверху, и я почему‑то отчётливо представил, как девушка прижалась к двери — единственной преграде между собой и тем, что ходит снаружи.

— Я слышала, — тихо ответила Даша. — Когда ты возвращался… было…

В тишине было слышно, как она сглотнула — я почти физически ощутил это движение, как будто сам глотал вонючий воздух.

— …было страшно. Я думала, ты умрёшь.

Я хмыкнул одним углом губ. Вот и аудитория. Нежданная, незваная — но теперь единственная.

— Спасибо, что переживала, — бросил я, чтобы не расползтись в сопли прямо тут, у порога, сказать, что я радовался живому человеку — ничего не сказать. — Мне нужно время. День. Может, два. Я подготовлюсь. Сделаю так, чтобы можно было ходить по подъезду без риска. Протянешь?

Сверху послышался короткий шорох — будто она отодвинулась от двери и опустилась на пол. Я представил её: спина прижата к холодному бетону, колени подтянуты к груди, пальцы вцепились в край двери, готовые захлопнуть её в любую секунду.

— День… да, — ответила она сразу, как будто за этот «день» успела ухватиться обеими руками. — Два…

Пауза вышла долгой, наполненной тем, что она не сказала.

— Два — если растяну. Я могу растянуть. Но это будет уже совсем…

Она не договорила.

И правильно. Слово «конец» здесь лишнее. Оно всё портит и превращает надежду в пепел, а тишину в предсмертный шёпот. Я кивнул, хотя она не могла этого видеть. Кивок этот был для себя самого — знак, что я принял её ответ, что он вошёл в меня, как лезвие, оставив тонкий след боли и ответственности.

— Хорошо. Тогда так. Ты сегодня больше не стучи. Только если станет совсем плохо. Или если… если они начнут ломиться к тебе. Я сделаю все максимально быстро, как смогу, хорошо?

Сверху — пауза. Потом Даша ответила, и голос у неё впервые дрогнул, выдав то, что она до этого держала изо всех сил:

— Они ломились. В первые дни. Потом… потом стало тише. Но когда ты выходил… я слышала, как снизу пошли шаги. Как будто… как будто кто‑то проснулся.

Вот оно.

Вот он, внешний фактор.

Шум будит не только людей, но и то, что прячется в тени, что ждёт своего часа, что питается страхом и нерешительностью.

— Я понял, — сказал я и поймал себя на том, что снова говорю слишком «человечески», будто вокруг нормальная жизнь. Пришлось собраться. — Даша, слушай меня внимательно. Я сейчас отойду, начну готовиться. Ты веди себя тихо. Воду береги. Еду береги.

Я сделал короткую паузу, чтобы она не проглотила инструкцию на нервяке, как таблетку без воды.

— И если что, сделай один короткий стук по батарее. Потом пауза. Потом два. Это будет «я жива, но опасно». Если три подряд — «мне конец». Поняла?

— Поняла, — ответила она сразу, без колебаний. И тихо добавила, будто проверяла, как на вкус звучит чужое имя: — Спасибо… Артём.

От моего имени в её голосе стало теплее. Словно она руками держалась не за дверную ручку, а за простую вещь: там есть человек. Живой. Говорящий. Готовящий план.

Я вернулся в комнату, закрыл за собой дверь на цепочку и на замок — как будто замки могут закрыть звук, как будто металл и дерево могут удержать то, что уже просочилось внутрь: страх, неуверенность, тяжесть ответственности за чужую жизнь.

На кухне было тихо. Мышь, видимо, взяла тайм‑аут — ушла в свои мышиные дела, оставив меня наедине с мыслями. Даже обидно. Ведь я уже почти привык к тому, что у меня есть слушатель, пусть и хвостатый.

Я посмотрел на банки, что казались трофеями, доказательством моей силы и воли. Сейчас они выглядели иначе. Впервые я увидел в них не «у меня будет завтра», а «у нас будет завтра». И сразу стало неприятно.

Потому что «у нас» требует расчёта, а не надежды. «У нас» — это не просто выжить самому. Это — делить, планировать, рисковать и отвечать.

Присел у трофеев, перебрал их по‑новому, словно впервые видел. Стекло. Жесть. Паштет. Тушёнка, которую я уже открыл, ушла наполовину — тогда это было «я заслужил». Сейчас это было «я уже потратил». Банки из гаража не бесконечные. И я реально не выгреб всё — потому что боялся задержаться лишнюю минуту, потому что каждый лишний миг там мог стоить жизни

Значит, если я хочу вытащить Дашу, мне нужна еда не «на сегодня». Мне нужен запас. Не скромный, не «чтобы протянуть», а такой, чтобы хватило на двоих. Чтобы не считать каждую крошку. Чтобы не смотреть друг на друга с вопросом в глазах: «Кому сегодня меньше?»

Я поднялся, прошёл в коридор, открыл шкаф, где валялись старые спортивные вещи. Кикбоксинг был как другая жизнь — яркая, чёткая, с расписанием, с тренером, с партнёрами. Там каждую неделю есть план и цель. Да это простые задачи: не сдохнуть на дорожке, не пропустить в корпус, научиться вставать после удара и улыбаться, как будто это всё игра.

Потом родители пропали в горах — и все планы и задачи рассеялись, как пар изо рта на морозе. Я просто ушёл и закрылся в квартире. Денег от лавки хватало, чтобы ничего не делать и вести скромную жизнь, чтобы забыть, что такое «надо».

Теперь лавка осталась в прошлом. И тренер. И кикбоксинг. В прошлом осталась и уверенность, что я могу позволить себе полежать, подумать, подождать.

Ждать больше нельзя. Сейчас — либо делать, либо погибать.

Достал бинты, перчатки, старую капу. Капа была смешной — пожелтевшая, с царапинами. Покрутил её в руках, провёл пальцем по вмятинам и поймал себя на идиотской мысли: «Сколько зубов она мне сэкономила». Потом положил обратно. Не время играть в бойца.

Надо начинать выживать.

Отодвинул стол, освободил место в комнате — небольшое, но достаточное, чтобы вспомнить, кто я. Сделал первое, что вспомнил — стойку. Левая нога вперёд, колено мягкое, плечи расслаблены. Тело всё вспомнило за секунду.

Сделал пару «пустых» джебов в воздух. Руки потяжелели сразу. Две недели без движения, плюс стресс, плюс еда в режиме «чтобы не умереть» давали о себе знать. Организм стал ленивым и сонным из-за условий. Тело начало экономить силы, потому что каждая калория теперь на счету.

— Ладно, — сказал я себе, глядя на своё отражение в тёмном стекле зеркала. — Значит, будем возвращать форму.

Не стал устраивать цирк из «две тысячи прыжков». Во‑первых, я не в манге, где герой после недели лежания на диване вдруг становится сверхчеловеком. Во‑вторых, шуметь — это позвать к себе всё, что за дверью спит и ждёт. Лучше пусть бродят хаотично, чем соберутся толпой у моей двери.

Сделал отжимания. Двадцать. На двадцать первом руки затряслись, мышцы загорелись от непривычной нагрузки — от того, что я требовал от них больше, чем они привыкли давать. Сделал ещё пять — просто потому, что упрямство было единственным, что осталось от меня прежнего. Упрямство, воля, желание не сдаваться.

Сел. Выдохнул.

В горле сразу пересохло, а ведь это только начало. Отпил воды маленьким глотком, как будто это лекарство. Потом чутко прислушался. В подъезде было тихо. Ритмичный стук сверху исчез. Даша все поняла. Притихла.

Умница.

Твари тоже угомонились, ну или сделали вид, что угомонились. Тихо совсем не значит, что безопасно. Тихо иногда значит, что они просто ближе, чем ты думаешь.

Пошёл в кладовку. Там лежали инструменты отца: молоток, гвозди, старый ящик, который я не открывал годами. Не потому что не хотел — потому что «потом». Теперь «потом» закончилось. Теперь есть только «сейчас» и «надо».

Открыл ящик — пыль взлетела в воздух, заиграла в лучах света, пробивающегося сквозь щель в занавеске. Внутри — ржавые гвозди, обломки проволоки, куски дерева, забытые детали чего‑то, что когда‑то имело смысл. Я перебирал их, ощупывал, оценивал: что пригодится, что можно использовать, что может стать оружием или защитой.

В голове уже начал складываться корявый план действий — он не был идеальным и безопасным, но хотя бы каким-то. План, который давал мне цель. План, который превращал «я» в «мы».

У отца всё всегда было продумано до мелочей. Если он собирался в горы — брал только то, что гарантированно сработает в экстремальных условиях. Если мастерил что‑то — крепил так, чтобы конструкция выдержала любые нагрузки. В его мире не существовало «авось» и «как‑нибудь».

Всё должно было работать. Всегда.

Я достал трубу — не идеальную, но достаточно ровную. Полтора метра длиной. Приложил к стене, прикинул габариты. В лестничном пролёте с такой можно держать дистанцию, не подпуская противника вплотную. А если придётся обороняться через щель приоткрытой двери — наконечник позволит работать точечно, бить по голове, не рискуя впустить заражённого внутрь.

Но для начала нужен наконечник.

Порылся в ящике и нашёл треугольный напильник — старый, чёрный, без малейших следов ржавчины. На ощупь — злой, будто затаил обиду на весь мир. Трёхгранное остриё тускло блеснуло, поймав свет так, как ловят его ножи.

— Ну, здравствуй, — пробормотал я, взвешивая инструмент в руке. — Будешь у меня… копьём.

Слово «копьё» прозвучало театрально. Я поморщился.

Нет, это не копьё.

Всего лишь труба с приделанной железкой.

Но если эта нелепая конструкция спасёт Дашу — пусть зовётся хоть «сувениром из отдела сантехники». Главное — чтобы работала.

Примерил напильник к трубе. Хвостовик не входил плотно, требовал доработки. Значит, нужно подготовить посадочное место. Достал ножовку, старую изоленту, гвозди. В памяти всплыл голос отца — строгий, без тени снисхождения: «Если делаешь — делай на совесть».

Работал медленно, сосредоточенно. Каждое движение — со смыслом, каждый рез — точен. Старался соблюдать тишину: ни скрежета, ни лязга, ни случайного стука. Только плавные, почти бесшумные манипуляции, будто я не мастерю оружие, а провожу хирургическую операцию — без права на дрожь рук.

Когда закончил, наконечник сидел в трубе плотно. Не идеально, конечно. Но достаточно надёжно — не вылетит от первого же удара. Поднял конструкцию, сделал пару пробных выпадов в воздух. Труба в руках держалась прочно, отдавая тяжестью в плечо и одновременно успокаивая: дистанция — это жизнь.

Теперь — дверь.

Подошёл к входной, внимательно осмотрел ручку, щель, замок. Я уже понял одну простую истину: подъезд — это не улица. На улице у тебя есть пространство, манёвр, шанс уйти в сторону. В подъезде ты зажат между стенами, между этажами, между жизнью и смертью. Всё, что идёт на тебя, идёт прямо — неотвратимо, без вариантов.

Мне нужен способ открыть дверь так, чтобы никто не вырвался внутрь. Чтобы сохранить контроль над пространством, чтобы держать врага на расстоянии.

Верёвка.

Нашёл тонкий шнур. Примерил длину: один конец — на ручку, другой — на что‑то внутри квартиры, чтобы дверь не распахнулась шире заданной щели. Так можно будет держать проход узким, работать наконечником, не позволяя противнику навалиться всей массой.

Закрепил шнур на батарее в коридоре. Проверил натяжение. Открыл дверь на ладонь — шнур держит. Закрыл. Снова открыл — держит.

Идеально.

Сердце стучало в ритме, знакомом по тренировкам в зале перед спаррингом: паника не ощущалась, это была настройка. Тело вспоминает — сейчас будет контакт.

Надел куртку, перчатки, обмотал шею шарфом. Маски не было. Да и маска вряд ли спасла бы от вони, что пропитала подъезд, словно прохладный, гнилостный туман. Побрызгал шарф одеколоном из ванной.

Запах получился странный: хвоя поверх гнили и разложения. Но лучше так, чем дышать полной грудью этой отравой.

Встал у двери. Труба в правой руке, ледоруб под левой — на случай, если всё пойдёт не по плану. Левой рукой взялся за ручку. Медленно потянул. Образовалась щель.

Вонь ударила так, что тело само рванулось назад, а мышцы напряглись в инстинктивном желании закрыть лицо. Я удержал себя, заставил глаза оставаться открытыми.

Внизу, на лестнице, было темнее, чем в квартире. Подъездный свет давно умер, оставив пространство во власти сумерек. Окна в пролётах пропускали серый дневной свет, но он не грел, не оживлял — лишь подчёркивал мертвенность обстановки.

Услышал шорох.

Снизу. Где‑то на первом этаже — или между первым и вторым.

И ещё один звук — скребущий, будто ногти царапают бетон.

Я замер. Дыхание стало коротким, рваным. В висках застучало от адреналина.

Снизу ответили.

Глухо. Рвано. Без системы.

Это уже не человек.

И тут я понял: Даша была права. Кто‑то проснулся. Кто‑то, кто спал, затаился, ждал своего часа — теперь пришёл в движение.

Хорошо, что они не спустились ко мне, когда я заходил с сумкой в квартиру. Не поняли? Не успели? Не услышали? Или просто повезло?

Чуть шире открыл дверь. Шнур натянулся, щель стала шире, но я её контролировал. Выставил трубу наконечником вперёд. Стоял так, будто держал на мушке весь коридор — будто от моего внимания зависела не только моя жизнь, но и жизнь той, кто сейчас сидела на пятом этаже и слушала подъезд, как слушают приговор.

За дверью уже ждали.