Я положил ладонь на ручку двери. Руки дрожали мелко, почти незаметно. Я ощущал эту дрожь, будто в непослушных пальцах были чужие мышцы. Сжал ручку сильнее, до побелевших костяшек, чтобы дрожь ушла, чтобы вернуть себе самообладание.

Открыл дверь ровно на ширину ладони. Холодный воздух подъезда ударил в лицо, принёс с собой густую вонь — такую плотную, что она мигом впиталась в одежду, в волосы, в кожу. Запах конца. Явный признак того, что мир, если и вернётся к норме, то ещё очень и очень не скоро. В этом запахе смешались и гниль, и пыль, будто весь мир теперь только из них и состоял.

Вышел и тихо прикрыл дверь — так, чтобы она не скрипнула и не хлопнула. Лестница вниз казалась чужой, будто я здесь никогда и не жил. Как будто это и не мой подъезд вовсе, а какое‑то чужое, враждебное место, в котором каждый поворот скрывает голодную тень. Свет горел, но через раз. Лампы, ещё оставшиеся целыми, то вспыхивали, то гасли, создавая причудливую игру света и тени.

Спускался медленно, ставя ноги тихо, без спешки. Щит‑дверцу держал перед собой, как последний рубеж обороны. Ледоруб сжимал в правой руке так, чтобы в случае чего можно было резко поднять и ударить. Каждый шаг отдавался в ушах, будто я шёл по натянутой струне, готовой лопнуть от малейшего неверного движения.

Я жил на втором. Спуск не был долгим.

На первом этаже услышал звуки — будто когти скребли по металлу. Остановился, замер, прислушиваясь. Слева — дверь квартиры, из‑под которой тянуло такими запахами, что мигом горло свело. Дверь чуть подрагивала, будто кто‑то внутри давил плечом, пытаясь выйти.

Я шагнул мимо. Дверь дрогнула сильнее. Остановился, поднял щит выше и прошептал:

— Сиди там... А я просто пройду мимо...

Дверь снова дрогнула. Потом всё затихло. Тишина легла тяжёлым покрывалом, но я знал, что она обманчива. Дошёл до приоткрытой подъездной двери. Осторожно толкнул её и вышел наружу. В лицо ударил влажный холод, пробравший до костей. Я невольно вздрогнул. Отвык я от улицы. Слишком быстро отвык. Двор встретил меня пустотой, серостью и мёртвой тишиной, которая стала привычным делом после катастрофы. Ни птиц, ни голосов, ни далёких звуков города — только ветер, шепчущий что‑то неразборчивое среди пустых окон.

Я выбрал путь вдоль стены дома. Тень не делала меня невидимым, но давала шанс быть менее заметным. Иллюзия безопасности, но хоть так. На тонком слое снега и грязи были следы ботинок — невнятные и петляющие. Тот, кто их оставил, подолгу топтался на одном месте и волочил ноги. След уводил куда‑то вдаль, в неизвестность, а мне нужно было к гаражам. Это в противоположной стороне от магазина, где хрустели битым стеклом заражённые.

Я шёл и чувствовал, как громко и настойчиво колотится пульс в ушах, будто пытаясь напомнить себе, что я всё ещё жив. Каждый шаг отдавался эхом в голове, каждое дыхание обжигало горло. Я старался не думать о том, что может ждать за углом, за следующей стеной, в тёмном проёме. Мысли цеплялись только за то, что мне нужна еда.

Гаражи были близко. В обычной жизни — это две минуты неспешным шагом. В новой реальности — отдельная жизнь, каждый шаг которой мог стать последним. У гаражного ряда стояла сгоревшая машина, живо напоминавшая чёрный обугленный скелет, от которого всё ещё остро воняло гарью. Я сглотнул. Заставил себя дышать через шарф, чтобы не чувствовать этот запах, чтобы не думать о том, что могло произойти с её владельцем.

Общий замок был на калитке. Вставил ключ, повернул. Щёлчок замка прозвучал слишком громко, будто выстрел в тишине. Я обмер, затаив дыхание и слушая двор. Но вокруг всё было тихо. Только капли где‑то капали, отсчитывая секунды.

Прошёл внутрь ряда. Металл, из которого были сделаны гаражи, хранил холод. Вокруг было влажно. На облупленной краске стен висели капли, будто они плакали. Где‑то капала вода — и в такой тишине каждый звук заставлял нервничать, звучал как издёвка над моим страхом. Я сжал ледоруб крепче, чувствуя, как пот стекает по спине, несмотря на холод.

Гараж родителей находился в самом конце ряда, но уже третий оказался приоткрытым. Я быстро подошёл и остановился у ворот. Дужка замка висела криво, так как будто кто-то уже побывал здесь, оставив после себя следы вторжения. Осторожно потянул ворота на себя.

Внутри царила почти непроглядная тьма, в которой могли прятаться любые ужасы. Включил фонарь на минимум, направив луч вниз, чтобы свет не выдавал моего присутствия.

Машины не было. Лишь удочки, рыболовные снасти, коробки, ящики и пыль. Много пыли. На полке вдоль стены, сделанной из нескольких досок, стояли в несколько рядов банки. Стекло поймало слабый свет, и слюна заполнила рот.

— Это я удачно зашёл, — прошептал я, чувствуя, как в груди разгорается надежда. — Здравствуй, мой спаситель...

Начал складывать банки в сумку быстро и осторожно. Стекло предательски звенит и может разбиться, а шум в такие времена равен смерти. Выбирал с расчётом. Только мясные консервы, фасоль, варенье. Огурцы и помидоры решил оставить на потом. Вытирал сладкое, плотное или белковое. В углу ящика обнаружил пару жестяных банок заводской тушёнки. Вот это находка. Жесть не звенит, не бьётся, не привлекает внимания.

Сумка быстро тяжелела. Тяжесть лишает скорости, а скорость — единственное, что отделяет живого от мёртвого. Заставил себя остановиться.

— Хватит, — сказал я шёпотом, пальцы сжались на ручке сумки. — Жадность убьёт тебя быстрее голода.

И тут раздался шорох. Звук прилетел откуда-то снаружи. Из прохода между рядами гаражей. Я выключил фонарь и прижался спиной к стене. Шорох повторился. Затем — влажный выдох с хрипом, будто кто-то пытался дышать разбитой грудью. Я осторожно выглянул.

Между гаражами стояла фигура. Куртка болталась на ней клочьями, воротник был изодран, будто его рвали зубами. Голова свисала, словно шея перестала служить надёжной опорой. Потом фигура резко повернулась всем телом — механически, безжизненно — и двинулась ко мне.

Запах я почувствовал ещё за несколько метров. Это был смрад разложения, гнили и смерти. Я отступил глубже в гараж, перехватил ледоруб. Ладонь плотно легла на рукоять, пальцы нащупали знакомую шероховатость прорезиненной рукоятки. Оружие стало продолжением руки. В висках застучало.

Фигура ускорилась. Движения её были рваными, будто куклу дергали за нити. Я вышел из гаража, держась у ворот, иначе меня сожрали бы прямо внутри, рядом с банками припасов, которые мне уже не понадобятся.

Она бросилась без крика, без предупреждения — молча, как зверь, уверенный в добыче. Удар пришёлся в щит — глухой, тяжёлый. Сила была нечеловеческой, будто в меня врезался бессмысленный механизм, но мои руки не дрогнули.

Я не стал испытывать удачу в силовой схватке. Побеждает не сила, а скорость и точность — та самая, с которой вбивают крюк в лёд, когда жизнь зависит от одного движения. Короткий удар ледорубом и лезвие вошло легко, почти без сопротивления, будто рассекало не плоть, а масло.

Тело дёрнулось и осело. Я не стал смотреть, куда попал — не время, не место. Взгляд метнулся в конец ряда. Вовремя. С противоположной от калитки стороны показались ещё двое. Они двигались медленно, но неотвратимо, будто знали, что я уже их добыча.

Мне хватило одного взгляда. Мгновение — и решение принято. Я быстро выдернул ледоруб, развернулся и пошёл обратно быстрым шагом, без паники и спешки. Бег — это шум. Шум — это толпа. Толпа — это конец. Я не думал о том, что только что сделал. Мысли были заняты другим.

За спиной послышалось шарканье — неровное, прерывистое, будто кто‑то волочил ноги по земле, не желая идти, но не имея выбора. Потом — короткий, злой хрип, похожий на последний выдох живого существа, которое уже не может кричать по‑настоящему.

Я ускорился ещё на полшага. Чувствовал, как тяжёлая сумка с банками бьёт по бедру. Рюкзак на плечах создавал видимую границу безопасности. Наполнять его не стал, если придется упасть на спину, он не должен усилить падание и быстро подниматься с полным рюкзаком, не равно, что подниматься с пустым и с полной сумкой. Двор. Стена дома. Подъезд. Три простых слова, три точки на карте моего спасения. Быстро вошел внутрь и тихо прикрыл дверь, избегая хлопка, чтобы она не привлекла внимание тех, кто бродит снаружи. Сразу почувствовал запах подъезда. Как будто всё здесь радовалось моему возвращению и шептало: «Ну вот, ты снова с нами».

На первом этаже дверь «вонючей» квартиры снова дрогнула. И на этот раз она открылась — ровно на ладонь. Цепочка удержала. Рука скрюченная, с сорванными ногтями, с кожей, покрытой бурыми пятнами высунулась из щели. Я отступил, поднял щит, чувствуя, как мышцы напрягаются, как тело готовится к удару.

Из щели показалась голова — взгляд пустой, без проблеска мысли. Рот раззявлен, губы дрожат, будто пытаются что‑то сказать, но слова напрочь забыты. Это был уже не человек. Тварь полезла вперёд всем телом — медленно, но неумолимо, как механизм, который не умеет останавливаться.

Я ударил щитом — резко, точно, чтобы сбить её ритм, выбить из равновесия. Сделал шаг в сторону, чтобы не упереться в стену и оставить себе пространство для манёвра. Ледоруб вошёл в череп так же, как в гараже. Без лишних движений и сомнений.

Что тут сказать... Шаг от нытика за закрытой входной дверью до убийцы я прошёл легко. Без внутреннего сопротивления и сантиментов. Единственным «чувством» были подступающие к горлу рвотные спазмы, но это от вони.

Тело осело на пороге, застряло в проёме. Это было и хорошо, и плохо одновременно. Хорошо — оно больше не будет считаться косвенной опасностью. Плохо то, что подъезд теперь ещё более вонючий. Этот запах ударил по обонянию, заставив желудок сжаться, а глаза заслезиться.

Я сглотнул, заставил себя не паниковать, не поддаваться слабости — и проскочил мимо настолько быстро, насколько мне позволяла полная сумка припасов. Поднялся по лестнице, чувствуя, как еда приятно оттягивает плечо вниз. На своём этаже вошёл в квартиру, закрыл дверь. Замок щёлкнул. Всё.

Сумку аккуратно поставил на пол. Прислонился спиной к двери. Меня трясло, но холод здесь был ни при чём. Мой мозг только сейчас наконец понял, что я сделал. Прогулялся по двору, где разгуливают заражённые. Убил две твари, добыл пищу, и что самое главное вернулся.

Жив.

— Живой, — сказал я вслух, и голос прозвучал странно, будто чужой. — Всё ещё живой.

Не давая себе расклеиться, пошёл в ванную. Мыл руки долго, тщательно, будто пытался смыть не только грязь, но и страхи, запах смерти, ощущение того, что мир больше никогда не будет прежним. Протёр ледоруб — аккуратно, бережно. Снял куртку.

Когда вернулся в комнату, расставил банки на полу, как молчаливые свидетели моего похода, символы того, что я ещё могу бороться. Начал считать. Одиннадцать стеклянных, восемь жестяных — плюс четыре мелких банок с чем‑то вроде паштета. Смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается уверенность, что я смог сегодня и дальше продержусь.

Сел на пол рядом с добычей, выдохнул. Холодный и молчаливый телефон лежал рядом. Снова набрал Леру. Ожидаемо. Ответили только гудки. Не сбросил сразу, а додержал вызов до конца, как будто упрямством можно дотянуться до другого города. Но так не бывает.

С кухни донёсся шорох. Повернул голову и снова увидел мышь. Грызун сидел у плинтуса, и смотрел на меня, как на идиота, который притащил пол‑магазина, но всё равно сидит голодный. Я медленно поднял руку, будто собирался броситься. Мышь сорвалась и пулей убежала под шкаф.

Я безрадостно усмехнулся.

— Ладно, — сказал ей. — Сегодня победа за тобой. Завтра посмотрим.

После открыл жестяную банку с тушёнкой. Запах нормальный — даже вонь мёртвого города отступила от него, будто мир на мгновение забыл о своём безумии. Я ел и чувствовал, как уходит напряжение.

За окном двор оставался всё таким же серым и мёртвым. Внизу заражённые привычно шаркали по битому стеклу, но это уже не воспринималось, как раздражающий фактор. Мир никуда не делся — он был всё таким же. Изменилось что‑то во мне.

Впервые за последние дни я нормально поел. Стоило больших усилий не набить брюхо до отказа. Но я знал, что так нельзя. Потому ел мало, жевал тщательно, прислушиваясь к себе.

Я сидел на диване, расслабленный после тушёнки, и слушал — не двигаясь, ловя эту странную симфонию подъезда. Звук батареи, удары об входную дверь каких-то из ближних квартир. Кто-то неживой пытался выбраться. Потом звук повторился. И ещё раз. И ещё. Ровно, с паузой, как будто кто‑то считал, а не бился в истерике. На хаотичный шум похоже было мало, не был это случайный скрежет, скорее чёткий, размеренный ритм:

Тук.

Пауза.

Тук‑тук.

Пауза длиннее.

Тук.

В комнате сразу стало холоднее, что заставило вздрогнуть. Банки так и стояли на полу ровной батареей, как доказательство, что поход в гараж был не сном, не бредом измученного сознания. Телефон лежал рядом, экран потух — Лера молчала. И вообще мир молчал. А у меня в моём мёртвом подъезде кто‑то стучал. Это не был заражённый. В звуках от батареи была система.

Тук.

Пауза.

Тук‑тук.

Пауза длиннее.

Тук.

Я встал, взял для уверенности ледоруб. Рука должна держать что‑то тяжёлое, когда ты идёшь к двери. Ледоруб был холодным и твёрдым. Им легко раскроить череп. А ещё он был настоящим — в отличие от многих вещей, потерявших смысл в новом мире.

Я подошёл к входной двери, приложил к ней ухо. Сразу почувствовал вонь подъезда, просачивавшуюся через щели. Вдохнул его и тут же пожалел, что вообще встал с дивана. Лёгкие сжались, горло перехватило.

Тук.

Сухой и короткий звук. В голове, воспалённой бессонницей и вечным ожиданием, тотчас закружился, заплясал рой мыслей, жалящих и беспокойных: «Кто это? Зачем?» Но ответов не было.

Тук.

Это было невыносимо. Тишина — единственный союзник — рушилась от этого звука. Нервы, натянутые, как струны на рассохшейся скрипке, не выдержали.

Сам не заметил, как губы мои шевельнулись, и я выдохнул в спертый воздух прихожей:

— Эй...

Тук.

Потом — пауза. Тишина сгустилась, стала вязкой, как кисель.

Тело уже действовало быстрее рассудка, подчиняясь какому-то древнему, безотчётному импульсу, желанию разорвать неопределённость, даже если ценой станет жизнь.

Я перехватил ледоруб. Потому что рукоять уже стала влажной от пота. Пальцы левой руки нащупали замок. Щелчок и я распахнул дверь.

Шаг. Полшага.

Я вышел за порог, в сумеречное пространство подъезда. Мне нужно было, чтобы голос ушёл вверх, в колодец лестничных пролётов. Набрал в грудь воздуха и громко крикнул, вложив в этот звук всё накопившееся напряжение:

— ЭЙ! КТО ТАМ?!

Голос, искажённый эхом, отскочил от облупленных стен, ударился о перила и рванул вверх, подобно камню, брошенному рукой безумца в глубокий колодец. Он пролетел сквозь этажи, нарушая негласный закон безмолвия.

На мгновение, на одну секунду, которая показалась мне вечностью, стало тихо. Так тихо, что я услышал, как кровь стучит в ушах, отсчитывая удары сердца.

А потом подъезд ответил.

Сверху, с пятого или, быть может, с четвёртого этажа — сразу и не разобрать в этой акустической каше — сорвались шаги. И это были не те шаги, к которым я, к ужасу своему, уже успел привыкнуть. Кто-то пробежал.

Рваный, тяжёлый, с перебоями, грохочущий бег. Я не стал ждать, чтобы увидеть, кто или что рождает этот звук. Инстинкт самосохранения наконец-то проснулся и взвыл.

Я рванулся назад, в спасительное чрево квартиры. Прикрыл дверь чтобы закрыть её сразу при любой опасности.

Шаги остановились. Пауза затянулась. Я стоял, прижавшись к двери, не дыша, и успел тысячу раз проклясть свой язык, свою глупость, тот момент, когда я решил открыть рот. Я сам нарушил хрупкое равновесие и позвал смерть в гости. А потом сверху, приглушённо расстоянием и стенами, но совершенно отчётливо, раздался голос.

— Я ТУТ! Я ЖИВАЯ!

Женский голос. Надтреснутый такой и бесконечно уставший. В нём не было паники — будто вся паника выгорела в ней ещё неделю назад, оставив только голую, упрямую констатацию факта. Будто она заявляла это не мне, и не тем, кто бежал, а всему миру, в качестве оправдания своего существования.

И сразу следом — звук. Резкий, сухой удар металла о металл. Захлопнулась дверь. Там, наверху. Будто выстрел.