Фортуна поднялась вместе с первыми птицами. Прежде чем выйти, она закутала голову платком и накинула пончо. На дворе ее, верно, ждет такой же пронизывающий холод, как и все эти дни по утрам. Открыв дверь, мать увидела, что Микита уже встала и бежит к колодцу, держа на бедре кувшин.

Небо светлело, глубокое и чистое, без единого облачка. Воздух был кристально прозрачный, от утреннего леденящего ветра перехватывало дыхание. Тут и там, вдали и вблизи простирались, пламенея, кукурузные поля, тяжелое золото созревшей пшеницы, казалось, призывало серп жнеца.

Настал необычайный день, торжественнее всех праздников, еще более знаменательный, чем день посева. То был день жатвы. В этот день глаза и руки наглядно видели и ощущали плоды ежедневных усилий, с которыми крестьянин целый год преодолевает все трудности и невзгоды. Обычно Туми загодя подсчитывал в уме, какой урожай он снимет. Так поступил он и на этот раз, и если его расчеты окажутся правильны, амбара не хватит для всей кукурузы. А коли к початкам маиса прибавить еще и пшеницу... Впрочем, за хранилищем дело не станет, ведь в запасе была еще новая комната Микиты.

Фортуна опередила мужа: она вышла с большой жаровней, полной раскаленных углей, и пучком саракоа⁸. Поставив жаровню на край закрома, который Туми приготовил накануне, Фортуна кинула на угли полную горсть травы. Легкий дымок взвился над жаровней и медленно пополз по маисовому полю. Губы Фортуны шептали молитву богине Пачамаме,— да ниспошлет она семье обильный урожай. Подойдя ближе к маисовому полю, Фортуна нашла там всех в сборе — мужа с детьми и друзей, приглашенных на праздник урожая. Как и всегда, гостей было немного, только самые близкие друзья, в том числе и дядя Агапу с женой. В сторонке толпилось несколько женщин в надежде, что и о них вспомнят. Это были обитательницы бедных хижин, там кукурузу съели, прежде чем она созрела; теперь они хотели помочь в уборке и заработать немного. Подальше собралась стайка девчонок и мальчишек; пользуясь обычным в этих краях правом, они готовились ринуться в поле и подобрать все, что останется после уборки. У Фортуны было мягкое сердце, и все это отлично знали. Она частенько повторяла: «В трудные дни — а их и не сосчитать — меня выручали. Теперь настал мой черед помочь землякам». Не дожидаясь, пока женщины обратятся к ней с просьбой, она сама позвала их и построила вперемежку с мужчинами. Не беда, что набралось столько народу, конечно, часть кукурузы придется раздать, зато соберут быстрее урожай, да и людям помощь.

Туми разом смекнул — сборщиков слишком много, пожалуй, не меньше, чем бывало на полях Кастильехо, но он не любил перечить жене и только шептал про себя со злости: «У дорогой женушки бестолковая голова. Ну, куда нам столько помощников, только зря кукурузу расходовать». Потом, успокоившись, решил: «А может, оно и лучше. Все сегодня и закончим».

Народ двинулся вереницей, у каждого мужчины был подвязан к спине мешок так, что отверстие его приходилось как раз сбоку под рукой; женщины припасли себе сумки, подвязанные таким же образом. У всех поблескивали в руках ножи, и дружной гурьбой все разом двинулись вперед — каждый по своей борозде, взрезая сухие твердые листья и бросая крупные очищенные початки в мешки и сумки. Позади шел Туми, а следом за ним подносчики, готовые подхватить у сборщиков полные мешки; из мешков кукурузу ссыпали в закром. На почтительном расстоянии от сборщиков и подносчиков двигалась ватага ребятишек, примечая зорким глазом, где кукурузный початок избежал встречи с ножом сборщика. Убедившись, что работа идет полным ходом, Фортуна с Микитой и женой дяди Агапу поспешили в дом, где их ожидало немало дел. Хуанчо и младшие сыновья были освобождены от резки кукурузы: им поручили глаз не спускать с ребят, не то забегут, чего доброго, сбоку да и нарвут початков с еще не убранной борозды.

Туми с наслаждением прислушивался к шелесту сухих листьев, к резкому и короткому хрусту, с которым початки отделялись от стебля. Солнце начинало пригревать, в воздухе разливалось приятное тепло, смягчая резкий утренний холод. Люди двигались медленно; все усердно работали, оставляя позади себя мягкие стебли с пучком взрезанных гнезд, бессильно свисавших, словно маленькие выпотрошенные куклы. Пока руки занимались кукурузой, языки то и дело отпускали шутки, вызывавшие взрывы смеха. Туми с удовлетворением и гордостью поглядывал на быстро наполнявшиеся мешки и сумки,— сразу видно, что урожай удался на славу. «Мне и во сне не снилось,— думал Туми,— что доведется столько засеять и собрать. Что ни говори, а без земельной реформы я бы пропал. Если так останется, нам, крестьянам, больше не придется терпеть горе».

После полудня отец велел Хуанчо сбегать в хижину и узнать, готов ли полдник. Мальчуган долго не возвращался, а когда появился, на голове у него высился большой кувшин чичи, слишком тяжелый для тринадцатилетнего паренька. Следом за ним показались Фортуна и Микита; они обеими руками поддерживали на бедре котелки с готовым полдником. А позади всех жена дяди Агапу несла огромную стопку глиняных мисок.

Работу прервали, все столпились вокруг закрома, возвышавшегося посередине убранного участка. С нескрываемым восхищением смотрели индейцы на обильный урожай. В одной стороне высилась куча красноватых початков, рядом белые, а подальше желтые. Предстояло еще резать и другие сорта кукурузы, а между тем закром был уже почти полон. Еще никогда не приходилось крестьянам видеть такой богатый урожай, разве что у помещиков. Каждый думал, что достанься ему, как Туми, семена и упряжка волов, он, пожалуй, собрал бы не меньше. Когда за каждым будет закреплен наконец дополнительный участок, никто не сможет пожаловаться на свою долю или позавидовать чужой удаче.

Полдника хватило на всех, даже на стаю ребятишек. Чича тоже досталась всем; потом люди прилегли отдохнуть. Когда же работа возобновилась и Фортуна с Микитой остались только вдвоем, долго сдерживаемое волнение вырвалось наружу. Бросившись на колени перед горкой красных початков, мать и дочь целовали землю, плакали, зарывали лицо в душистый маис. Так возблагодарили они Пачамаму, милостиво ниспославшую им обильный урожай.

Рабочий день кончился, хотя всего убрать не успели. Каждый вернулся к себе в хижину с ворохом отличной кукурузы; среди початков не было ни одного с изъяном, а ведь из рук помещика частенько доводилось получать подгнивший маис. Выдав последнее вознаграждение, хозяева привели в порядок собранные кучи и водрузили на каждую крест из маисовых стеблей.

Перетаскать всю кукурузу в тот же день было немыслимо, и Туми пришлось остаться на ночь в поле близ закрома, ведь могло случиться, что какой-нибудь заблудившийся прохожий воспользуется удобным случаем. Тули и Илаку охотно вызвались составить ему компанию на ночь.

На другое утро все обитатели хижины, не исключая и ребятишек, взялись без помощников закончить уборку оставшегося участка, а Илаку и Тули отправились к соседям раздобыть ослов для перевозки урожая. Спустя два часа на поле не осталось ни одного початка, и все принялись усердно наполнять мешки.

Утро стояло тихое и солнечное, легкий ветер чуть слышно шуршал опустевшими стеблями кукурузы. Сердце Фортуны переполнилось радостью, в голове мелькали радужные мысли о будущем. Микита бегала взапуски с младшими ребятами, они в шутку дрались, то и дело слышался их веселый смех.

Уже перевезли и перетаскали домой больше половины урожая, как вдруг все вздрогнули, заслышав далекий рокот мотора. Вскоре можно было различить облачко пыли на дороге. Потом показались полутонка и грузовик. Машины быстро приближались.

— Ублюдок! — глухо прошептала Микита, помертвев от ужаса, и опрометью бросилась в хижину.

Она застала отца в своей новой комнате, куда ссыпали кукурузу из мешков, и, дрожа, задыхаясь от волнения, крикнула, глядя на него испуганными глазами:

— Тата, Ублюдок! Ублюдок приехал на поле!

В самом деле, полутонка и грузовик остановились на дороге близ закрома. Фортуна, обливаясь слезами, спорила о чем-то с незваным гостем. По одну сторону стояли вооруженные стражники, по другую столпились испуганные дети, молча наблюдая происходящее.

— Брось, Фортуна,— сказал Туми жене с каким-то странным спокойствием.— Брось, я ждал, что этот человек явится за плодами своих трудов.

— Молчи, скотина! — проревел карлик и ударил его кулаком в лицо.

Конечно, кулак тщедушного карлика никого не мог сбить с ног, а тем более такого рослого и здорового индейца, как Туми; но Туми понимал, что не смеет ответить ударом на удар. Вот почему сдержанная ярость и сознание своего бессилия вызвали на его лице холодную, презрительную усмешку. Тогда стражники бросились на крестьянина с прикладами. Фортуна, не в силах безучастно смотреть, как избивают ее мужа, стала бросать комья земли в извергов. Ребятишки последовали примеру матери. Стражникам пришлось волей-неволей выпустить ружье из рук, чтобы протереть засыпанные землей глаза.

Но отец и дети были бы зверски избиты, не вернись вовремя Илаку с Тули и не подоспей проходившие по дороге дядюшка Фили с сыновьями.

Ублюдок приказал своим людям набить мешки оставшейся кукурузой и погрузить их на машину; он угрожающе потрясал кулаками и на ходу бросил распростертому на земле Туми:

— Скажи слава богу, мошенник, что мы не поволокли тебя в Саукапанпу.

Дядюшка Фили и молодые парни в бессильном гневе смотрели ему вслед. Голова Фортуны была разбита в кровь, тело ныло от побоев, но она не смолчала:

— Ты за все заплатишь, убийца! Твой труп, как падаль, протащат по всем дорогам!