Неожиданное появление Микиты в поздний предрассветный час произвело переполох в хижине. Отец, мать, братья — все вскочили, зажгли светильник. Не успела девушка закончить рассказ о своих злоключениях, как Туми разразился градом упреков: вместо того чтобы наотрез отказаться от любезностей лживого Ублюдка, дочь поддалась его уговорам и попалась в ловушку, точно никогда не слыхала, какой дурной славой он пользуется в народе.

— Ладно, тата,— защищалась Микита от нападок отца,— пускай я попала в ловушку, но ведь я сумела вовремя сбежать. Ни ты, ни мать никогда не говорили мне ничего дурного об этом человеке. Откуда ж мне было знать? Ведь я дальше хижины нигде не бываю, где ж я могла слышать?

— Дерзкая девчонка! — крикнул отец, замахиваясь на дочь ремнем из воловьей кожи, и, не схвати Фортуна вовремя его за руку, ремень опустился бы на плечи девушки.

— Не горячись, Туми,— сказала жена.— Девочка поступила легкомысленно. Знала она его или не знала, все равно нельзя было доверяться этому плуту. Но ведь все кончилось и ничего непоправимого не произошло.

В самом деле, все сошло гладко. Спустя несколько дней удалось вызволить тес. Туми уже совсем собрался снова пойти в горы, но потом передумал и решил сходить в Саукапанпу. Однако, напуганный зловещими слухами, доходившими из этого ада, идти один он побоялся,— смельчак и тот не отважился бы сунуть туда нос. Туми обратился к руководителям синдиката. Все, за исключением Фрукту, вызвались пойти вместе с ним. Ублюдок спозаранку уехал в город, но двое из его охраны оставались на месте. Услыхав, что охранники сами погрузили тес на машину и свалили его в углу двора, заместитель начальника, индеец, с виду прожженный парень, умевший, впрочем, скрывать свои мысли под легкой усмешкой, разрешил забрать тес.

Вызволив тес, Туми без всяких помех закончил пристройку. Внутри глинобитная лежанка заменяла кровать, сбоку находился шкаф в виде ниши, проделанное в стене круглое оконце выходило на восток.

«Чаллаку» было древним народным обычаем. Почитание богини Пачамамы пустило глубокие корни в сознание индейцев, ревностно воздающих ей и поныне почести. Празднества в честь богини Пачамамы устраиваются по случаю посева, уборки урожая, при закладке жилья и после его окончания. Таким образом, Микита не могла обновить свое новое жилище, не воздав необходимых почестей богине.

Родители готовились устроить в этот день семейное торжество. Заодно отец, незаслуженно оскорбивший дочь, решил загладить свою вину перед ловкой девушкой, которой удалось вырваться из когтей грозного Ублюдка. Все знали, к каким ухищрениям прибегал этот человек, соблазняя и превращая в своих любовниц самых красивых девушек долины, хотя и был женат. Обычно индейцы отличаются верностью своим женам; случается, что молодой холостяк меняет возлюбленных, но когда он женится, ему и в голову это не приходит. Однако Ублюдок, громивший богачей, усвоил все их повадки; на беду, его дурной пример нашел немало подражателей.

Семья пригласила на новоселье самых близких друзей, в том числе, конечно, Илаку.

Празднество началось под вечер. Когда гости собрались в комнате, Фортуна внесла котелок с кушаньем, а Туми — пузатый кувшин чичи. Микита сама вырыла в углу ямку и закопала в нее часть еды. Потом, наполнив кружку чичей, окропила углы, вылив все до последней капли. Наконец хозяйка раздала гостям кушанье из котелка, когда же дело дошло до чичи, каждый, прежде чем выпить, плеснул несколько капель на пол. После первой кружки языки развязались и затрещали не хуже охапок хвороста, подброшенного в огонь. Раздались звуки бандуррии, Илаку пригласил Микиту танцевать. Девушка убежала, как испуганный зверек. Отец пошел за ней. Вот еще, разве можно так поступать с хорошим парнем. И девушке пришлось пойти танцевать с Илаку. Пара за парой пускалась в пляс, и плясали до тех пор, пока не опустошили кувшин до дна.

Микита была в восторге от своей новой комнатки и наслаждалась ее уютом. Она раньше обычного укладывалась в постель и спала до утра, пока мать не приходила ее будить.

Не прошло и недели с того дня, и вот однажды под вечер перед самым ужином девушка увидела, как мать, прикрыв миску с кушаньем, поставила ее на дымящийся котелок на кухне. Дети затормошили мать, для кого это она оставляет ужин, а мать, чтобы угомонить детей, повторила испанскую поговорку, которую ей случалось слышать в городе:

— Любопытство не доводит до добра, Виктуку и Хуанчо прогонят со двора.

Покончив с ужином, Туми велел дочери перенести свою постель на прежнее место под навес. Девушка вздрогнула. «Ждут гостя»,— подумала она, и перед ее глазами встал образ Шахтера, сияющий, словно луч солнца в ее комнатке. «Наверняка он»,— прошептала Микита, поднимая на плечо свернутые шкуры с одеялом.

Наступила ночь. Микита неожиданно услыхала собачий лай, доносившийся со стороны оврага, как раз позади ее комнаты. Но вместо того, чтобы взглянуть, кто пришел, девушка замерла на месте, охваченная необъяснимым страхом, словно она в чем-то провинилась. Потом ей вдруг захотелось убежать, спрятаться, она комочком сжалась в углу навеса, под которым устраивались на ночь младшие братья. Минуту спустя она увидела, как Шахтер и отец пересекли двор и, разговаривая, направились в новую пристройку. Сердце девушки бешено заколотилось.

Туми кликнул Фортуну и что-то шепнул ей. Миките не удалось разобрать ни одного слова, но отец наверняка послал мать в деревню, потому что она тотчас же вышла из дому. Сердце девушки разрывалось между страстным желанием увидеть Шахтера, всласть наглядеться на него, и непонятной боязнью очутиться с ним рядом. Борьба продолжалась недолго: отец велел ей зажечь коптилку и принести из кухни припасенный матерью ужин. У Микиты подгибались от страха колени; она силилась скрыть от всех, что у нее дрожат руки. Девушка засветила коптилку, принесла ужин, но так и не подняла глаз от полу, ни разу не взглянула гостю в лицо.

— У тебя подросла дочка,— вот все, что она услышала о себе из уст пришельца.

Как и всегда, друзья подходили поодиночке. Только теперь их уже было значительно больше, наверняка десятка два, и в маленькой комнате сразу стало тесно. Все же собравшиеся кое-как разместились, и Шахтер засыпал их вопросами. Ответы оказались не слишком утешительными. Руководители союза бездействовали. Казалось, земельная реформа их совсем не трогала. Тщетно крестьяне обращались к ним с просьбами и предложениями. Только однажды они отправились в Саукапанпу и вернулись оттуда с ворохом обещаний. Им и в голову не приходило связываться с другими союзами в долине. Если крестьяне настаивали, они отвечали: «Вы получили землю? Помещиков прогнали? Ну, что же вам еще нужно? Хватит с вас и того, что земля ваша и досталась вам даром». С другой стороны, между крестьянами не было единения; то ли они не понимали, как важно действовать сообща, то ли были вполне удовлетворены теми ничтожными клочками земли, которые им удалось засеять.

Шахтер объяснил, что друзья недостаточно поработали. Нужно настойчиво подталкивать руководителей союза, разработать ряд требований, упорно настаивать на их выполнении, и не только в Саукапанпе, но и в префектуре, и перед президентом. Следовало также получше разъяснить крестьянам необходимость вместе обсуждать действия руководства и до известной степени заменять его. Просто непонятно, как это люди Сайпуренды, которые неоднократно на деле доказывали свое единство и боеспособность даже в тех случаях, когда приходилось выступать на защиту повседневных нужд, не хотят теперь объединенными силами бороться за то, чтобы вся земля перешла в их руки, как это положено по новому закону. Шахтер дал точные и ясные указания на будущее. Потом он предупредил крестьян, что вскоре от них потребуют сдать оружие, полученное в день фалангистского мятежа. Так вот, надо всеми правдами и неправдами удержать это оружие. Не за горами то время, когда это оружие им пригодится. Итак, оповестить о предстоящем распоряжении всех, кто получил в свое время оружие, и заранее подготовить потайные места для его хранения. Эту подготовку уже проводят друзья в других поместьях по соседству да понемногу и по всей стране.

Наконец Шахтер перешел к другим вопросам, связанным с жизнью крестьян. Его речь, неторопливая, спокойная, лилась, освежая ум и сердце внимательных слушателей, подобно тому как мелкий дождь освежает кукурузные всходы. И как высохшее поле жадно впитывает всю без остатка влагу, так и собравшиеся крестьяне впитывали в себя каждое слово своего друга.

Микита не спала. Неподвижно лежа в постели, она старалась не пропустить ни единого звука, доносившегося до нее едва слышно, неясно, как щебет птиц на кактусах в ущелье. Только иногда вдруг громко и отчетливо прозвучат такие слова, как «братья»... «объединиться»... «бороться»... Она чувствовала себя счастливой, ведь ей довелось близко подойти к нему и подать миску с ужином. Но она упрекала себя за то, что не посмела поглядеть ему прямо в лицо, в глаза или на его рот. Только руки она разглядела, смуглые и крепкие, почти как у ее отца. Шахтер продолжал говорить. Девушка ощутила властное желание быть рядом с ним, смотреть на него, слушать его голос, понимать, что он говорит. Вскочив с постели, она неслышно скользнула к открытой двери и, не дойдя до порога, притаилась, чтобы не попасть в круг света, отбрасываемый лампочкой. Он сидел на краешке лежанки, и девушке из темноты было хорошо его видно. Сказав, что он кончил, гость попросил задавать ему вопросы. Послышался голос старого дядюшки Тунью.

— Я много слышал о тебе, Шахтер. Знаю, ты многое сделал для нас, и вот сегодня я пришел познакомиться с тобой. Но я не знаю, и никто не смог мне объяснить, кто ты, откуда и чего ты здесь ищешь. Обычно наставники, что приходят сюда, задушевно беседуют с нами и сулят чудеса. Раньше они брали с нас поборы, обещали выхлопотать землю; нынче у нас требуют опять же мзду, обещая выправить бумаги на владение землей. Сдерут с нас деньги, продукты, а потом — поминай как звали! Ну, а ты как будто ничего не пытаешься у нас выудить. Друзья, сказывают, тебя не всегда и ужином-то накормят, а ты не жалуешься и приходишь снова и снова. Это мне кажется чудно́, вот почему я прошу тебя сказать, кто ты, откуда и что у тебя на уме.

Потом заговорил Дони.

— Я тебя прошу о том же, что и дядюшка Тунью. И не то что прошу, а мне это очень нужно знать. И еще я хочу знать, почему в тот день, когда случился мятеж, один человек, сущий дьявол, спросил, не коммунист ли ты. Ты ответил «да», и он показал тебе спину. Так вот скажи, почему так вышло; и еще скажи, верно ли, что коммунисты такие, как их описывали хозяева и как о них до сих пор говорят наши священники. Думаю, что нет, ведь хозяева были, да и остались нашими врагами, а священники с ними всегда заодно. Мне думается, им выгодно, чтобы мы не знали правды. Расскажи-ка нам об этом как можно подробнее. Я тебе верю и надеюсь, что ты не станешь нас обманывать.

Микита видела, как глаза Шахтера засветились мягким блеском.

— Да, друзья мои. Пришло время сказать вам, кто я и чего здесь добиваюсь. Я такой же индеец, как и вы. Об этом говорит мое лицо. Мои родители были крестьянами и арендовали землю у одного богача, владельца шахт в южной части Потоси. Я родился в деревне, сейчас мне двадцать два года. Я был еще совсем мальчонкой, когда в нашей деревне открыл школу молодой парень, он называл себя Понго Пума. Только позже я узнал, что настоящее его имя было Васкар Пума. С ним была женщина, очень белая и очень красивая, она казалась хозяйкой; но в действительности была его женой и работала, пожалуй, больше, чем он,— ведь, кроме домашних дел, она еще помогала мужу в школе. Каждый день она ходила по индейским хижинам и уговаривала крестьян посылать своих детей в школу. За обучение они не требовали денежной платы и соглашались получать от того кукурузой, пшеницей или картошкой, а от другого — какой-нибудь живностью. Мои родители отдали меня в школу, как и прочие крестьяне. Я выучился читать. Учитель с женой полюбили меня. По воскресеньям они звали меня к себе, сажали с собой за один стол, потом мы вместе гуляли по полям. Такое знакомство принесло мне немалую пользу: я быстрее других научился говорить по-испански, да и многому другому от них выучился. Прежде всего они научили меня по-иному увидеть жизнь индейцев. По их словам, рабство, нищета и все страдания наши не были чем-то неизбежным или карой, ниспосланной свыше. Все это происходило из-за господства богачей, это они захватили землю, орудия и поработили индейцев, чтобы жить за их счет. Учитель Пума утверждал, что господство богачей существует не вечно и что настала пора подняться на борьбу с ними. Правда, на стороне богачей сила, но зато их по сравнению со всем народом ничтожное меньшинство. А сила, даже большая сила, если она в руках меньшинства, никогда не устоит против народа. Народ, единый и полный решимости,— это такая сила, говорил учитель, какой еще мир не видел.

Но не я один был любимцем наших учителей. Вскоре я стал встречать у них других учеников, иногда нас собиралось в доме человек десять. Так мы научились вещам, которым нас не могли научить в классе. Много разных знаний было заложено в нас в то время, а зерно, падающее в землю, дает всходы.

Проучился я в школе пять лет, а потом стал работать в поле. Тут по деревне поползли слухи, будто учитель — коммунист и будто бы он учит ребят коммунизму. Слухи быстро распространились по всему краю и дошли до ушей владельца шахт, а тот построил в деревнях часовни, нанял на свои деньги священника и поселил его в доме неподалеку от школы. Священник объезжал деревни, служил обедни и произносил проповеди против коммунизма. Но в нашей деревне не все крестьяне ходили к обедне, а другие, когда начиналась проповедь, шли домой. Вскоре те, что не посещали церкви или уходили до конца службы, были выгнаны из поместья. Среди них оказался и мой отец. В те времена на шахтах как раз ощущалась нехватка рабочих, и выгнанные с помещичьих полей, не теряя времени, отправились в Пулакайо. Мой отец нанялся работать под землей, а мне удалось пристроиться туда же учеником.

Но не прошло и года, как на шахте появился учитель Пума с женой. Священники так основательно обработали крестьян нашей деревни, что они больше не пускали своих детей учиться, а потом школа сгорела. Учитель нанялся на шахту, как и мой отец.

В те дни, когда деревенский священник рьяно нападал на коммунистов, вызывая разноречивые толки прихожан, мы, ученики, частенько обращались к учителю с тревожными вопросами, вроде тех, что пришли сегодня в голову Дони...

Внезапно пес, дремавший у входа в хижину, кинулся с яростным лаем на дорогу. Микита, осторожно обойдя луч света, падавший во двор, побежала узнать, что случилось.

Две человеческие фигуры улепетывали, спасаясь от собаки. Пристально вглядываясь в темноту, девушка узнала в одном из них дядюшку Фрукту, а в другом — коррехидора. Микита хотела было поделиться своим подозрением с собравшимися друзьями, но увидела, что свет погашен, а отец, выйдя, крадучись, из хижины, знаками велит ей молчать.

Собрание на этом и закончилось. Мужчины, молча выждав значительное время, стали расходиться, как и пришли, поодиночке разными тропинками. А Микита строила такие радужные планы: Шахтер проведет ночь в ее новой комнате; подымется спозаранку, едва запоют птицы; она вскочит, быстро разведет огонь и приготовит завтрак. Не успеет он и одеться, как она сама подаст ему полную дымящуюся миску похлебки. Но нет. Шахтер тоже выскользнул из хижины вместе с Исмичу и только протянул на прощанье руку сперва отцу, а потом ей. Словно огонь пробежал по всему ее телу, она стояла, не шелохнувшись, рука висела, точно парализованная. Отцу пришлось сказать: «Попрощайся же с гостем», прежде чем девушка спохватилась и робко протянула руку, на мгновение исчезнувшую в широкой и сильной ладони Шахтера. Тут пес снова залаял. «Да замолчи же, несносный»,— подумала про себя Микита, но не посмела произнести вслух.