Едва наступил рассвет, а очаги уже пылали, и дымок тонкими струйками окутывал хижины. Казалось, никогда еще пение петухов, возвещавших рождение зари, и щебет проснувшихся птиц не звучали так торжественно. В мычании коров и блеянии овец индейцам слышались счастливые предсказания. Напоенный благоуханиями горный ветер веял над дорогами, глашатаем счастья врывался в хижины. Еще с вечера, как в канун престольного праздника, доносились гулкие разрывы ракет, теперь же они звучали беспорядочно, как во время боя.

Это был необычный день. Яркий, значительный, несравнимый даже с самым торжественным праздником. Индейцы надеялись, что этот день откроет перед ними врата в мир благоденствия.

Во дворе главного дома собралась многочисленная делегация, избранная на собрании по совету «крестьянских руководителей». К ней присоединилось много народу, желавшего побывать на провозглашении реформы. Ведь произойдет событие, которое стоит посмотреть собственными глазами, почувствовать всей душой. Какое счастье услышать декрет из уст президента!

Делегация отправилась в путь спозаранку. Солнце спокойно, по-отечески ласково улыбалось индейцам, шагавшим навстречу счастью.

Равнина, где счастье должно лечь к ногам земледельцев, находилась недалеко от деревни, примерно в трех лигах. Делегаты шли не чувствуя под собой ног, с тем трепетным волнением, которое не покидает нас, когда мы идем навстречу событию, сулящему нам великие перемены.

Но не только они рвались вперед, чтобы присутствовать при провозглашении нового закона, который по их представлениям должен стать венцом благополучия. Со всех стороны спешили крестьяне, охваченные радостным возбуждением. Одни играли на свирелях, другие на индейских флейтах, и веселые мелодии купались в золотистой придорожной пыли. Никогда еще день не был таким ясным и тихим, небо таким чистым и безмятежным, солнце таким щедрым. Ликующие поля и нивы сверкали под ослепительными снопами света.

Издали крестьяне увидели обетованный край. Голую равнину окаймляла густая и темная полоска, похожая на лес, который путники видят на горизонте. По мере того как полоска приближалась, индейцы стали различать силуэты людей. То был удивительный человеческий лес. Казалось, люди со всего света собрались на эту равнину.

Смолкли свирели и флейты, делегации невольно ускорили шаг, боясь опоздать на праздник.

Придя наконец на место, индейцы заметили, что группы людей рассеяны там и тут по равнине, подобно малым островкам, и каждый островок живет своей обособленной жизнью: люди болтали, смеялись, затевали между собой игры и, казалось, совсем не замечали присутствия других делегаций. Так по крайней мере представилось индейцам из Сайпуренды, ведь никто и головы не повернул в их сторону, когда они подошли.

Дони считал, что нужно сообщить о прибытии их делегации. Его поддержали Исмичу и другие крестьяне. Тули добавил, что неплохо представиться организаторам. Хотя Туми и дядюшка Хасу выступили против, мнение большинства победило. Расспрашивая, индейцы стали пробираться сквозь человеческий лес. Но никто ничего не знал. Никто не видел организаторов, иные утверждали, что их вовсе нет. Крестьяне из Сайпуренды не переставали удивляться. Такого зрелища им никогда не приходилось видеть. Невозможно было подсчитать, сколько людей собралось на обширной равнине. И как отличались они друг от друга наружностью и одеждой! Сколько разных пончо можно было увидеть! А штаны: одни длинные и широкие, другие — короткие, широкие, третьи — короткие, обтягивающие и, наконец — длинные, с разрезами внизу. Поражали своим разнообразием и шапки из овечьего меха, с широкими и узкими полями, бобриковые, кожаные самых причудливых форм, вышитые цветными нитками и блестками. То там, то тут слышалась ритмичная дробь больших барабанов и, словно вступая с ними в спор, звучали свирели и индейские флейты. А со всех сторон продолжали стекаться новые делегации; лица прибывших светились радостью.

Устав от расспросов и потеряв надежду вернуться к прежнему месту, крестьяне из Сайпуренды остановились рядом с кучкой диковинно одетых людей. На них были кремовые фланелевые рубашки и синие плотно облегающие штаны. Волосы — длинные и щетинистые — были подстрижены на затылке. На плечах короткие пончо, сотканные из шерсти ламы, в черную, белую и коричневую полоску. Около них стояла другая, еще более колоритная группа. Из-под высоких шапок на спину спадали длинные волосы, небрежно заплетенные в косу. Короткие разноцветные пончо причудливо заканчивались бахромой. Но самым примечательным в их наряде были штаны, слабо стянутые кожаным ремнем чуть пониже бедер. Как они держались, одному богу известно! Индейцы Сайпуренды старались завязать разговоры с теми и с другими. Оказалось, все говорят на языке кечуа, а многие знают к тому же язык аймара. Обе делегации пришли несколько дней назад, но никто не позаботился об их ночлеге и питании. Какие-то метисы, члены «приемной комиссии», как они себя называли, указали им на голую равнину и, пообещав вернуться, исчезли, да так до сих пор и не возвратились. Ночью приходилось спать под открытым небом. По счастью, они прихватили с собой кое-что из съестного. Вместе с ними прибыло много делегаций, остальные явились позже. Всех бросили здесь на произвол судьбы; те, у кого кончилась еда, отправлялись за ней в ближайшую деревню.

Надо сказать, что под открытым небом дышалось не так-то легко. Жители Сайпуренды вскоре заметили, что равнина загрязнена человеческими испражнениями. Что поделаешь — люди жили здесь уже несколько дней, им не оставалось иного выхода, «приемная комиссия» не побеспокоилась даже о чистоте воздуха, которым придется дышать президенту республики и тысячам людей. В надежде на то, что ближе к середине воздух чище, наши друзья стали продираться сквозь густую толпу, это удалось им благодаря узким просветам между отдельными группами. Но они нигде не находили облегчения, солнце с каждым часом жгло все немилосерднее.

Наконец объявили, что президент прибудет к девяти часам утра. Все с великим нетерпением ожидали этого часа. Оживленно делясь мыслями, делегаты сошлись на том, что реформа принесет им неисчислимые блага. Некоторые вслух мечтали о том времени, когда в хижины придет изобилие, а дети пойдут учиться в университет. Все верили, что сегодня на этой равнине навсегда будет покончено с вековым злом — рабством.

Но назначенное время прошло, а все оставалось по-прежнему. Миновал еще час; индейцы продолжали ждать, переговариваясь и мечтая. Еще час, а президента все нет и нет. Наступил полдень, острое, жгучее нетерпение овладело толпой.

— Президент! — Президеееент!.. — Президееееент!..

Возгласы мольбы и надежды волнами перекатывались по людскому морю.

Подобно своре злых псов, два десятка мотоциклов врезались в толпу, которая едва успела расступиться. Мотоциклисты — в темных щегольских мундирах, с автоматами наперевес. За ними показался широкий, с приплюснутым носом грузовик, полный вооруженных до зубов солдат. Следом за ними ехали легковые машины, в одной из них сидел человек в очках, в узких штанах и цветном коротком пончо, как у индейцев. Колонну замыкал грузовик, набитый вооруженными солдатами.

Машины проехали мимо крестьян Сайпуренды, которые, спасаясь от зловония, устроились как раз там, где мотоциклисты прокладывали себе путь.

Люди, наводнившие равнину, начали тесниться к тому месту, где, как они предполагали, остановится машина с властями. Каждый жаждал хоть одним глазком увидеть или краем уха услышать дорогого президента. Об этом можно будет с гордостью рассказывать дома и вспоминать потом всю жизнь. Люди принялись толкаться и без стеснения работать локтями, стараясь пробиться вперед, однако не все обладали кротким и уступчивым нравом, частенько в ход пускались кулаки, то тут, то там разгорались драки. Многотысячная толпа смыкалась все теснее. Но что за беда! Ведь наступил день освобождения!

Издали донесся неясный гул голосов, он приближался, нарастал, ширился и становился все отчетливей.

— Президент! Президент! Президент!

Делегаты Сайпуренды и стоявшие за ними индейцы подхватили это слово. По рядам прокатился крик:

— Президент!

Многоголосое эхо долго не смолкало.

Индейцы Сайпуренды продвинулись вперед, но все еще находились далеко от президента и ничего не слышали, лишь время от времени до них доходили передававшиеся из уст в уста обрывки фраз. Откуда-то послышалось: «Он говорит на кечуа». Волна рукоплесканий прокатилась по рядам. Потом опять раздался голос: «А этот говорит на языке аймара», и тогда снова захлопали в ладоши. Наконец радостный, восторженный вопль потряс долину, он рос и ширился, вздымаясь к самому небу.

— Земля наша! Земля наша!

Крики не смолкали, как не утихает буйный ветер над лесом во время бури.

— Земля наша!.. Земля наша!.. Земля наша!..

Между тем зной усиливался, становилось тяжело дышать, пот струился по лицам, шеям, спинам. Вдруг поднялся горячий, ураганный ветер, взметнувший тучи пыли над многоликой толпой. Но что за беда! Индеец всю жизнь страдал от беспощадного солнца и ветра, которые оставили свой неизгладимый след на его глазах, лице, руках, на всем теле. А сегодня свершалось чудо. С этого дня индеец станет другим человеком, в корне изменится его жизнь, он получит права человека, ведь до сих пор он был волом, обязанным работать на хозяина. Такие мысли бродили в сознании индейцев, хотя они облекали их в иные слова.

А ветер все дул и дул, кружа над головами густые облака пыли. Казалось, воздух вот-вот воспламенится. Неумолимо шло время. Долго ниоткуда не доносилось ни единого слова. Что происходит? И вдруг снова понеслось из уст в уста:

— Он читает декрет...

И все вмиг решили: в декрете президент объявит индейцев хозяевами земли. Неужели и теперь кто-нибудь мог сомневаться? Президент уже давно дал обещание, и вот он выполняет его. Все, бурно выражая свою радость, старались перекричать друг друга; равнина снова загудела, и шум, нарастая, перешел в нескончаемую, бурную овацию.

Никто из присутствовавших не мог сказать, когда закончилось чтение декрета; только заслышав вой сирены и гудки мотоциклов, они поняли, что церемония подошла к концу. Грузовик с солдатами и несколько автомобилей стремительно пронеслись мимо. Но машину президента зажала в тисках несметная толпа, желавшая посмотреть на высшего представителя власти, услышать его голос, пощупать его лицо и руки. Мотоциклисты вернулись, сея жертвы на своем пути. Только тогда автомобиль тронулся с места, но упрямцы, облепившие крылья, подножки и самый кузов, не сдавались. По счастью, эта огромная тяжелая машина была обшита броней для защиты от пуль. Кое-кому из крестьян Сайпуренды, в том числе и Исмичу, удалось прорваться сквозь толпу к автомобилю и увидеть очки и пончо президента. Крестьянами овладело неприятное чувство. Не таким они представляли себе президента. Ведь пончо носили только индейцы. Чтобы объявить крестьянина хозяином земли, незачем облекаться в его одежду. Народ не был польщен, напротив, он понял, что президент лицемер.

Делать здесь было больше нечего, и делегаты стали расходиться. Но они как будто не слишком твердо верили в перемену своей судьбы. Это понятно, ведь никто не смог бы передать содержание декрета. Очень немногие слышали его, да и то ничего не поняли, ведь декрет читался по-испански. Люди искали и не находили прежних чувств и мыслей, которые владели ими в те минуты, когда они рукоплескали своему счастью.

Оставшиеся на равнине опустились на землю и под палящими лучами солнца приступили к скромной трапезе. У индейцев Сайпуренды с утра не было во рту ни крошки. Уверенные, что организаторы устроят обильное угощение из отнятых у них недавно ягнят, поросят и кур, они и не подумали запастись провизией. Обессиленные от голода, они, прежде чем отправиться в дальний путь, решили сходить в город и поискать, чем бы подкрепиться. Но там собралось больше народу, чем на ярмарке. Тщетно пытались они найти хоть жалкий кусок хлеба. Лавки с чичей ломились от покупателей. Не найдя ничего съестного, наши друзья решили хотя бы выпить, однако, с трудом протиснувшись в один из кабаков, они обнаружили, что там не осталось ни капли. После ряда неудач они наконец добрались до покосившейся лачуги на окраине города и там напились до бесчувствия. Только на рассвете проснулись они посреди пыльной дороги.