Неожиданно дону Рудесиндо взбрело в голову ускорить полевые работы. Едва покончили с жатвой, как он, не дав хлебу просохнуть на солнце, велел начать молотьбу. Против обыкновения он заставил молотить на двух токах одновременно: на одном работали помещичьи упряжки, на другом — лошади, взятые из соседних поместий. На его счастье, стояли ветреные дни и зерно легко обмолачивалось. Едва пшеницу ссыпали в амбары, как управляющий распорядился веять кукурузу. Батраки удивленно переглядывались, ведь еще не подошло время для этой работы. Обычно кукурузу веяли после дня «всех святых», когда помещики начинали продавать зерно.

Такая спешка сильно обеспокоила крестьян. Сперва управляющий торопил с пшеницей, теперь с кукурузой. Еще раньше было замечено, что понго больше не допускали в дом. Обыкновенно понго спал в прихожей и выполнял разные хозяйственные поручения. Но однажды дон Рудесиндо велел построить хижину из ветвей во дворе, против главного входа, запретив слугам переступать порог дома, и оставил за ними только заботы о скотном дворе. Все это было очень странно и, пожалуй, имело прямое отношение к аграрной реформе, о которой все чаще говорили в последнее время. Так думали некоторые, но большинство считало, что это лишь причуды управляющего.

Собравшись в ту ночь поговорить о последних событиях, друзья Шахтера сразу почувствовали отсутствие Туми. Правда, у него теперь не было участка, но он всегда мог дать дельный совет. Дони предложил позвать его, но другие решили, что, пожалуй, лучше пойти к нему в хижину.

Как раз в этот вечер Туми услышал в городе разговоры о разделе земли. Домовладелец, у которого он работал, читал жене газету, где сообщались все подробности о реформе. Потом хозяин живо обсуждал этот вопрос со своими друзьями, каждому показывая газету. О том же толковали и на улице.

Выслушав Туми, молодые парни все увидели в ином свете. Ночь для них обернулась днем. Сомнений быть не могло, управляющий сам или же по договоренности с женой Кастильехо спешит собрать урожай до проведения реформы. В таком случае хозяйство останется без семян. Вся кукуруза пойдет на рынок; волов и сельскохозяйственные орудия тоже нетрудно продать. Понятно, крестьяне не смогут возделывать землю. Друзья решили убедить батраков не веять зерно. Каждый, а их было пятеро, взялся заглянуть до рассвета в несколько хижин. Так и сделали. С крестьянами все обсудили и договорились не идти в поле, однако наутро почти все они вышли на работу. Управляющий не подал и виду, что обеспокоен отсутствием нескольких батраков, но, как только началась работа, он исчез вместе с двумя надсмотрщиками.

Вооружившись резиновой дубинкой и расстегнув кобуру револьвера, он появился в хижине Исмичу, который только что задал корм корове. Парень обомлел от страха, ведь он знал, что означает это оружие в руках управляющего. Однако Рудесиндо не пришлось прибегнуть к дубинке: батрак не посмел ослушаться и, не отрывая глаз от земли, направился к полю.

Но с Тули вышло по-иному. Гордый и отчаянно смелый парень наотрез отказался выйти на работу. Тогда на него обрушилась дубинка управляющего, который принялся яростно колотить беднягу по спине, по груди, по лицу. В одну минуту тело его обмякло, из носа потекла кровь, губа была рассечена. Остальных не нашли, а Исмичу так и не дошел до усадьбы.

Тули поставили перед всеми пеонами для острастки непокорных. Мало кто захотел бы оказаться в его шкуре. Теперь все поняли, на что способен управляющий. Ужас сковал крестьян, и до конца дня они веяли зерно с необычайным усердием.

Ночью друзья Томаса собрали народ в различных хижинах, а к тем, кто не хотел прийти, заходили сами.

Шахтер твердил им о необходимости объединиться, но не объяснил им самого главного: как действовать. И тем не менее крестьяне незаметно для себя создали организацию; не договариваясь, все батраки приняли руководство друзей Шахтера. Главным был признан Туми, самый опытный среди всех.

Утром все как один явились к помещичьему дому. Но вместо управляющего к ним вышли надсмотрщики. Пройдоха что-то заподозрил: не зря он служил агентом полиции. Напрасно надсмотрщики открыли двери амбара, напрасно грозили всеми карами. Никто даже с места не тронулся, и только Дони вызывающе бросил:

— Кукурузу веять мы не станем, амбар возьмем под охрану до дня раздела и не дадим унести вам ни единого зернышка.

По рядам крестьян прошел гул одобрения. Смешавшись, надсмотрщики мигом покинули поместье.

Дони запер амбар на замок, поставил часовых у житницы и у помещичьего дома. Остальные разошлись по своим хижинам.

К полудню в имение прибыли все представители власти, сопровождаемые управляющим и чуть ли не дюжиной вооруженных полицейских. Индейцы, в том числе и сам Дони, смалодушничали перед такой грозной силой.

— Идиоты! — завопил заместитель префекта.— Устроить мне такое накануне реформы! Мы хотим дать вам землю, а вы подняли коммунистический бунт! Значит, правительство для вас ничто? А ну, кто главари? Я хочу знать, кто главари!

Заместитель префекта метал громы и молнии. Он поставил к стенке всех индейцев, находившихся во дворе. Дони старался объяснить ему, что произошло. Но тот и не думал его слушать, он выстроил жандармов и приказал им прицелиться в «этих дикарей».

— А ну! — крикнул заместитель префекта.— Я хочу знать имена зачинщиков!

Дони, уже успевший прийти в себя, сделал шаг вперед и, высоко подняв голову, смело крикнул, чем немало удивил и властей и крестьян:

— Я! Я один!

В числе сторожей находился дядюшка Хасу, самолюбивый старик, который пользовался уважением во всей округе. Это он первый поддержал предложение управляющего и только благодаря ему удалось перетянуть на свою сторону друзьям Шахтера даже самых робких, а таких было немало. Не мог же он теперь позволить, чтобы всю ответственность нес один человек. Не раздумывая, старик вышел вперед и молча встал рядом с Дони.

Тут случилось нечто неожиданное и труднообъяснимое: крестьяне, будто их тянули на веревке, выходили один за другим и вставали в ряд с главарями. Среди властей произошло замешательство, они положительно не знали, что предпринять. Заместитель префекта и алькальд посоветовали собрать всех земледельцев. Однако, по мнению управляющего, это представляло опасность, ведь их больше пятидесяти, не считая подростков сыновей, и если они вооружены, то дело кончится плохо. Оставался один выход: увезти присутствующих в городскую полицию и заставить их заговорить. Только так удастся подавить бунт. На том и порешили: девять человек были отправлены в город.

Помещичий дом остался на попечении шести жандармов под командой интенданта, получившего указания силой принудить батраков работать, а надсмотрщиков наблюдать за ними. Крестьяне как ни в чем не бывало вышли на следующий день в поле. В отсутствие управляющего настроение у них было всегда приподнятое, но это не мешало работе. Пока они смеялись, сыпали шутками и остротами, провеянное зерно кукурузы лилось рекой. Взрывы хохота доходили частенько до прихожей, стены которой подпирались ружьями, между тем жандармы, чтобы убить время, играли во дворе в черточку.

Везде царили мир и спокойствие. Интендант, стремясь побороть скуку, задумал навестить жену управляющего. «Черт побери! — сказал он себе,— эта малютка очаровательна, и рядом с ней время летит незаметно».

Не новичок в любовных делах, он отлично понимал, что ее красноречивые взгляды и улыбки сулят ему сладостные минуты. Так прошел вечер. Надвигалась ночь, когда со двора внезапно донесся странный гул голосов. Интендант вскочил как ужаленный. Испуганно тараща глаза, он выхватил из кобуры револьвер и опрометью бросился из комнаты. Толпа индейцев, обезоружив жандармов во дворе, вталкивала их в комнату. Еще никогда не чувствовал себя интендант таким беспомощным; не сопротивляясь, он отдал оружие и очутился взаперти вместе с арестованными.

Кто-то быстро сбегал за Туми, не вышедшим в тот день на работу. При виде жандармов, поставленных лицом к стенке, и дядюшки Агапу, который с яростью колотил интенданта, Туми попытался образумить товарищей — не нужно забывать, что интендант тоже человек, ведь и тварь не бьют без нужды, тем более, что он струсил, как заяц, и безропотно подчинился крестьянам. Жандармы, конечно, достойны презрения, но все-таки они индейцы, в их жилах течет индейская кровь, если же они взялись за такое гнусное ремесло, так, верно, потому, что не нашли ничего лучшего. Их тоже не надо бить.

Крестьяне разом послушались Туми, все успокоилось, воцарился порядок. Первым делом каменщик позвал дрожавшую от страха жену управляющего и велел ей пойти в город, сообщить властям о случившемся и предупредить, что интендант и жандармы останутся заложниками до тех пор, пока в деревню не вернутся девять арестованных батраков. И пускай прибавит, что с заложниками станут обращаться так же, как полиция с пленными крестьянами.

Туми с помощью Исмичу, Илаку и Тули, который еще не снял с себя бинты, предпринял ряд мер: всех крестьян разместил в помещичьем доме, на дорогах поставил часовых, возле дома — охрану.

Жена дядюшки Агапу принесла полный котелок с едой. Пока она выкладывала содержимое в блюдо, дядюшка Агапу кликнул друзей и поровну разделил с ними обед — каждому досталось понемножку. Друзья в свою очередь пригласили дядюшку Агапу, когда их жены принесли еду. Другие накормили своих родственников и друзей. Попробовав понемногу из каждого котелка, все наелись досыта. По обычаю индейцев нельзя есть одному, не поделившись с теми, кто находится рядом.

Жена управляющего, схватив плачущего ребенка на руки, стремглав бросилась в город; вбежав в жандармское управление, она свалилась от усталости без чувств на скамью. Она на свой лад описала все события, так исказив их, что ей позавидовал бы любой автор детективных романов. По ее словам выходило, что интендант и жандармы наверняка уже погибли под ударами топора.

Рассказ о грозных событиях распространился по городу в еще более преувеличенном виде; поговаривали, что с минуты на минуту тысячи разъяренных индейцев ворвутся в дома, запрудят улицы.

Заместитель префекта, не имея больше в своем распоряжении ни жандармов, ни оружия, срочно телеграфировал в город, требуя немедленной присылки войск для подавления «восстания». Однако в ожидании помощи нельзя было сидеть сложа руки, и власти, стремясь любой ценой выудить имена главарей и узнать их цели, предоставили управляющему полную свободу действий. Всю ночь напролет управляющий избивал арестованных, замучил их до полусмерти, но так ничего и не добился.

С наступлением утра заместитель префекта вместо ожидаемых солдат получил по телеграфу приказ, обескураживший и смутивший властей: немедленно освободить пленных крестьян. Вскоре о приказе уже знал весь город, в богатых домах вызвало возмущение такое потворство коммунистам. До сих пор власти неизменно топили в крови все волнения индейцев, а нынче правительство протягивает бунтовщикам руку.

Больше всех этот приказ напугал управляющего, и он осторожности ради решил на время покинуть Сайпуренду.

Несмотря на жестокое избиение, арестованные вышли из полицейского застенка веселые и бодрые. По пути домой они радовались и смеялись, как дети; их страшно взволновал рассказ часового, стоявшего на дороге, о событиях, разыгравшихся накануне. Вне себя от счастья, увидели они в помещичьем доме своих вооруженных товарищей и их пленников — интенданта и жандармов. Только когда освобожденные заложники скрылись из виду, Дони и его друзья поведали о тех пытках, которым их подверг управляющий. Неописуемое возмущение овладело толпой после этого рассказа. Иные порывались догнать интенданта и намять ему бока, но Туми удержал их разумными доводами.

Прослышав о событиях в Сайпуренде, окрестные помещики решили на время укрыться в городе, оставив дома и амбары в надежных руках. Только святоши Асуа не покинули своих владений. По их словам, они были небогаты, лишь кое-как перебивались. Всем известна их набожность, им опасаться нечего. В прихожей помещицы выставили божественную стражу: статую архангелов во главе со святым Михаилом. У кого хватит духу вступить в бой с небесными воинами!