Прошло уже много времени, с тех пор как Туми закончил ремонт дома. Сеньориты Асуа похвалили его работу, но платить за нее, по-видимому, не собирались. О поденной плате не договаривались, проработанные дни не подсчитывались. Когда Туми заговаривал о деньгах, хозяйки просили его не тревожиться, в книжке-де все своевременно записано, и между ними, людьми, заслуживающими полного доверия, не возникнет никаких недоразумений. При этом они добавляли, что ремонт дома совсем разорил их.

На душе у Фортуны было неспокойно. Хотя помещицы внушали ей доверие, она с первого дня пыталась выяснить, сколько же они собираются платить ее мужу, ведь каждый должен знать, что он получит за работу. По мнению Фортуны, невозможно рассчитать расходы, если не знаешь своего заработка. Дети недоедали, были разуты, раздеты. Четырнадцатилетняя Микита до сих пор еще не носила башмаков. Хуанчо ходил босиком и часто возвращался с холма с израненными ногами. Фортуна тревожно спрашивала мужа, сколько он получит за работу, надо же наконец знать, хватит ли у них на покупки или все уйдет на еду. Но робость нападала на Туми всякий раз, как он пытался заговорить об этом; сеньориты ссылались на свою честность, на «говорящую» книжку, и странный туман обволакивал Туми, он терялся. Ну, не все ли равно, успокаивал себя Туми, когда уточнить размер получки — сейчас или позже, ведь в книжке все отмечено, а хозяйки не такие, чтобы воспользоваться плодами его труда. И когда Фортуна требовала от него настойчивости в этом вопросе, Туми страшно сердился.

Окончив ремонт дома, он по предложению помещиц принялся поднимать целину с помощью хозяйских волов. И здесь подсчет заработка также отложили в долгий ящик. Туми не видел особой причины для беспокойства, ведь благородные хозяйки не отказывали ему ни в кукурузе, ни в деньгах, если он просил.

Однажды в воскресное утро, когда уже все знали о беспорядках в городе и по всей деревне происходили обыски, стены хижины явились свидетелями короткой, но бурной ссоры, причиной которой послужил все тот же вопрос о поденной плате. Фортуна начала спор в резком тоне, казалось, чаша терпения бедной женщины переполнилась.

— До каких пор,— гневно спросила она,— у Микиты не будет башмаков?

Туми постарался успокоить жену, пообещав немедленно спросить немного денег вперед.

— А Хуанчо? Неужто ему всю жизнь бродить босым по холму?

— Я попрошу денег, и купим башмаки сыну,— спокойно ответил крестьянин.

— А младшие? Долго им еще ходить без штанов?

— Фортуна, ведь разом нельзя все сделать,— смиренно возразил Туми.

— Тут всякое терпенье лопнет! Тебе дают такую малость, что нам и на один день не хватает, в доме нечего есть. Требуй полного расчета!

Последние слова прозвучали как крик раненого животного.

— Не кричи, Фортуна...

— Буду кричать! Попробуй только не сделать, как я говорю!

— Довольно, хватит! — оборвал жену Туми.— Я улажу все на этой неделе.

— Нет, сегодня, сегодня же!

Туми, охваченный внезапной яростью, бросил:

— Не могу!

— Можешь! — с отчаянием крикнула женщина.— Должен!

Туми, не сдержавшись, дал ей пощечину. Фортуна упала плашмя. Дети с криком бросились к матери. Туми кинулся прочь из дома. Свежий утренний ветер, мягко волнующий золотистое море пшеницы, дул ему в лицо. Туми побрел по тропе, ведущей в деревню. Там жило много его друзей. Он решил сходить туда, чтобы облегчить душу. Все они — славные ребята и всегда хорошо к нему относились. Туми понимал, что он неправ. Фортуна, конечно, тоже вспылила, но ведь правда была на ее стороне, напрасно он не сдержался. Жена уже давно просила его одним разом покончить со счетами, но благочестивые хозяйки обладали качеством, неотразимо действовавшим на Туми: одной улыбкой, одним словом они превращали его в тряпку. Пришло время набраться смелости и любым способом заставить их развязать мошну. Ведь если Фортуна заупрямится и дело дойдет до ссоры, затишье никогда не наступит, напротив, вскоре грянет новая буря. Правда, это случалось редко, всего три-четыре раза за всю их совместную жизнь, но сегодняшнее утреннее происшествие походило на шум прибоя, предвещающего шторм.

Туми неуверенно вошел в дом Святош, на сердце у него скребли кошки. Но он твердо решил, что выдержит бой. Черт возьми, на этот раз он не смалодушничает, как бы туго ему ни пришлось, а на удачу он не слишком-то рассчитывал. Хозяйки, не выпуская из рук молитвенника и четок, сновали по дому, на чем свет ругая жену понго, которая до сих пор не пришла подоить коров. При виде Туми они облегченно вздохнули.

— Слава богу, хоть этот! — воскликнула Мария дель Росарио.

— Чудесно! — подтвердила Мария дель Кармен, водя глаза к небу и прижимая молитвенник с четками к груди.— Господь бог не забывает нас.

По просьбе хозяек Туми вместе с толстухой кухаркой отправился на скотный двор доить коров. Почти никогда в жизни ему не доводилось заниматься такой работой, но отказаться он не решился. Пришлось немало повозиться, чтобы подоить семь отличных коров, стоявших на скотном дворе с чудесными телятами. Не успел бедняга покончить с этой работой, как помещицы принялись упрашивать его помочь отделить сливки от молока: бездельник понго пошел жать и еще не вернулся с поля. Туми и на этот раз не посмел отказаться. Пока гудел маленький сепаратор, окруженный роем назойливых мух, крестьянин подыскивал подходящие слова. С каждой минутой в нем крепла решимость дать хозяйкам отпор. Между тем Святоши с молитвенником и четками в руках не сидели на месте; они то гонялись за курами, выскочившими с кудахтаньем из курятника, то искали клубок, скатившийся с рабочего столика, а то, заслышав лай собаки, спешили в сад, посмотреть, не забрался ли кто воровать яблоки.

Едва умолк сепаратор, улыбающиеся любезные хозяйки были тут как тут.

— Друг мой,— обратилась к нему старшая.— Раз взялся помочь, так доведи дело до конца. Сбей нам масло.

— Ай, хозяюшка,— нерешительно протянул индеец,— я не могу... Я только пришел договориться насчет денег.

— Опять за свое! — поморщилась младшая.

— У тебя не выходят из головы эти деньги,— засмеялась старшая.— Чего ты волнуешься? Ведь сам знаешь, в книжке все отмечается!

— Да, хозяюшка...— начал Туми и запнулся. Но, вспомнив о жене, собрался с духом и выпалил: — Больше ждать невозможно. Детям нужна одежда. Я хочу знать, сколько заработал...

— Но нам сейчас некогда,— попыталась отделаться одна из сестер.

— Мы очень заняты,— настаивала вторая.— Разве ты не видишь, что мы одни?

Преодолев робость, вновь сковавшую его, Туми решил, что на этот раз не останется в дураках и сумеет объяснить, в каком безвыходном положении находится и почему именно сегодня ему необходимо договориться о размере поденной платы. Уверенный в том, что сеньориты поймут его, он сказал:

— Дорогие хозяюшки, не могу я вернуться домой, не узнав точно, сколько мне причитается. Сегодня утром жена подняла такую бучу... а я не сдержался и...

Его слова подействовали на них совершенно иначе, чем он ожидал.

— Ты, оказывается, трус! — набросилась на него младшая.

— Вот как, ты под башмаком у жены? — вторила ей другая.— Значит, это она учит тебя досаждать нам?

— Да еще в такой трудный для нас день!

— Мы не думали, что в доме у тебя верховодит жена.

Туми казалось, что его ударили, рассудок помутился, и в то же время неведомая сила проснулась в нем. Но это была лишь короткая вспышка гнева, которая тут же погасла. Его взгляд остановился на двух побледневших лицах, молитвенниках и четках. Сжатые было кулаки разжались. Нет, он просто спятил. Как он мог позволить себе такую дерзость здесь, перед богатыми и знатными сеньоритами! Ведь они люди из другого мира, в их жилах течет совсем другая кровь, чем у индейцев. Волна стыда и раскаяния охватила Туми, и вдруг он услышал жалобный голос старшей:

— Ты прав, Туми, нужно разобраться. Но сначала помоги нам...

— Ладно, ладно, хозяюшки,— поспешил согласиться растерявшийся Туми.

Близился полдень, когда масло было наконец сбито, взвешено и сложено в горшок, но только после обеда, от которого кое-что перепало и Туми, хозяйки принесли книжку. На одной странице они записывали все, что выдали деньгами, на другой — зерно по последним рыночным ценам, значительно возросшим с тех пор, как началась суматоха с выборами нового президента. Туми пытался возразить, зерно-то было ссыпано в амбары намного раньше. Но хозяйки, любезно улыбаясь, привели такие веские доводы в свою пользу, что Туми поневоле сдался. Затем приступили к самому главному, а именно к вопросу о размере заработка. Поденная плата, которую они предложили Туми, была смехотворно мала по сравнению с той, которую он получал в городе. Разгорелся длительный спор, но хозяйки, искушенные в таких делах, и на этот раз вышли победительницами. Что же касается проработанных дней, то в книжке что-то было не так. Он проработал много месяцев, а ему за все это причитались какие-то жалкие гроши. Но убедить хозяек не представлялось никакой возможности, ведь индеец не считал дни, не умел ни писать, ни читать, а хозяйки мягко и настойчиво твердили, что у них в книжке все записано. Что ж, может, они и правы; благородные сеньориты, следующие божьим законам, не станут обманывать бедного индейца. В конечном счете оказалось, что он забрал вперед больше, чем заработал. Услышав, что за ним оставался долг, и немалый, бедняга совсем ошалел.

Туми брел домой в полной растерянности, взгляд его выражал отчаяние. Сколько планов было связано с кругленькой суммой, которую он надеялся получить. И сейчас он все еще машинально думал о вещах, которые собирался купить Фортуне и детям. Но теперь его мечты развеялись как дым.

На огромных равнинах золотом горели кукурузные поля, пшеница окрашивалась в теплый, нежный тон. Вечерняя тишина трепетала, обещая изобилие и благополучие. И этот трепет постепенно проникал в душу Туми. Неожиданно он сказал самому себе: «В этом году будет хороший урожай, и хлеб подешевеет». Потом он снова вспомнил о недополученных деньгах и горьком разочаровании. Но как бы ни было, голодными они не останутся. Сеньориты не такие уж плохие, не предложи они ему поработать у них, он бы до сих пор слонялся без дела, а то пришлось бы снова отправиться в город, бросив жену и детей на произвол судьбы. Если хорошенько разобраться, то на городских заработках тоже в конце концов далеко не уедешь.

Как только Туми вошел во двор, Микита и мальчики с испугом кинулись к матери, сидевшей за ткацким станком под навесом,— не стал бы отец снова ее бить. Но он молча прошел в комнату. Отставив челнок в сторону, Фортуна накрыла мужу на стол и в знак того, что не сердится, сама поставила перед ним миску. Туми молчал, но взгляд его выражал признательность. Поев, он пошел под навес и присел на корточки у ткацкого станка, а Фортуна вновь принялась за работу. Он хранил молчание, и Фортуна первая, как ни в чем не бывало, заговорила с ним.

— Ты был в деревне?

— Нет. Я ходил рассчитываться с хозяйками.

— Ну и как? — с беспокойством спросила она.

— Я ничего не понял. Из их дома я вышел в страшном огорчении, но, может быть, напрасно.

— Почему? Что произошло?

Туми говорил спокойно, словно речь шла о пустяках, но жена уловила нотки отчаяния в голосе мужа. Услышав, сколько хозяйки положили ему в день, она сказала, с трудом сдерживая гнев, что с этим нельзя мириться, ведь в городе каменщики получают вдвое больше. Тут только Туми сообразил, что хозяйки-то заплатили ему как батраку, а не как каменщику, посчитав вместе дни, затраченные на ремонт дома и на вспашку пустоши. Но когда он стал рассказывать, за сколько дней ему уплатили, Фортуна, не дослушав, побежала на кухню и вернулась с закопченной чашкой. Туми часто приходилось видеть чашку в кухне на подоконнике, но для чего она там стоит, он не знал. В посудине оказалось порядочно кукурузных зерен.

— Здесь,— начала Фортуна,— все проработанные тобою дни. Выйдешь ты из дому, я и кину зерно в чашку. Ни одного дня не пропустила. Но молчала, думала, моя затея ни к чему, ведь мы им и так верим.

Туми глядел на зерна и восхищался женой — ну что за умница! Ему и в голову не пришла бы такая замечательная мысль. Фортуна принялась лихорадочно считать зерна, складывая их в кучки по десять. Только вот беда — Туми не мог вспомнить, сколько дней ему записали в книжке. Но, так или иначе, зерен оказалось куда больше.

Туми колебался, ведь он знал — хозяйки не такого нрава, чтобы выслушивать рассуждения какого-то индейца. Но Фортуна упорно настаивала на своем. К чему это унизительное смирение, надо бороться, пока тебя не услышат и не поймут. Туми удивленно смотрел на жену, поражаясь ее смелости. Вместе они направились в усадьбу.

Но там все получилось иначе, чем представляла себе Фортуна. Едва они вошли, хозяйки попросили ободрать дюжину крольчат и зарезать двух кур, предназначенных для священника: завтра день его ангела. А на долю Туми досталось косить люцерну для скота. Хозяйки давали одно поручение за другим, и только перед самым заходом солнца бедняги смогли наконец приступить к своему делу. Но не успели они рта раскрыть, как лица у хозяек вытянулись, они и слушать не хотели индейцев, ведь все уже выяснено. Фортуна доказывала, что всегда можно ошибиться при подсчете рабочих дней, так почему бы не пересчитать заново, раз одна из сторон на этом настаивает, ведь именно так поступают честные и благородные люди. Спор затянулся, но Фортуна ловко обошла все расставленные ей ловушки, так что в конце концов хозяйки сами в них запутались и вынуждены были отступить. Сперва Фортуна заметила, что ее мужу платили как батраку, а не как каменщику, на селе любой мальчишка, помогающий на стройке, получает столько же. Хозяйки выкручивались и так и эдак, пускались на всякие увертки, клялись, будто в жизни не платили больше, и, как бы между прочим, напомнили, что как истые христианки неизменно делили хлеб со своими работниками, а индейцы знай требуют побольше денег, не ценят, что хозяйки их кормят, и платят им черной неблагодарностью за их щедрость. Фортуна растерялась, и в итоге поденная плата осталась прежней.

Еще жарче разгорелся спор, когда дошло до подсчета проработанных дней. Фортуна развязала платок с кукурузными зернами, но хозяйки только расхохотались. Эти зернышки для них ровно ничего не значат, они ведь ведут счет по книжке.

Тут Фортуна призвала на помощь все свое мужество.

— Но книжка ваша врет.

— Как? — воскликнула Мария дель Росарио.— Значит, ты думаешь, мы врем?

— Боже милосердный! — воскликнула Мария дель Кармен, потрясая молитвенником и четками.

— Нет, не то, хозяюшки,— спохватилась перепуганная Фортуна.— Я только хочу сказать, что некоторые дни вы не отметили по забывчивости.

Индианка смиренно сослалась на забывчивость и залилась слезами. Призывая в свидетели бога, бедняжка бросилась на колени и, возводя глаза к небу, поклялась, что не кинула ни одного лишнего зерна в сосуд. Мгновенно спор принял иной характер. Слова и слезы Фортуны, казалось, тронули сердца хозяек — они согласились увеличить поденную плату, только счет рабочих дней остался прежним. Когда уладился этот вопрос, за Туми все еще числился небольшой долг, но хозяйки великодушно простили его.

К заходу солнца все споры были решены. Наступил час ужина. Индейцев пригласили с обычной любезностью поужинать на кухне.

Возвращаясь домой под приветливыми улыбками звезд, Туми думал, что нет в деревне второй такой женщины, как Фортуна. И от счастья лицо его светилось, словно звезда.