Заработок у Туми был более или менее постоянным. Однако, как он ни урезывал свои расходы, сбережения накапливались медленно. Вернуть долг нищему удалось не сразу. Скопив немного денег и купив подарки для семьи, он опять призанял в долг и отправился домой. Там его заждались и встретили с радостным волнением. Дети ластились к отцу и со слезами говорили, что он забыл их, а ведь им совсем нечего есть, мать плачет каждый день. Они не могли налюбоваться одеждой, которую отец вытащил из узла, и с наслаждением поедали сладости.

Так — то занимая деньги, то возвращая их, чтобы тут же снова занять на покупку одежды и лакомств,— Туми все чаще отправлялся ночью домой, неся под мышкой узелок. Его приходы в деревню ни для кого не были тайной, однако никто об этом не болтал, остерегаясь, как бы слух о появлении Туми не дошел до жестокого и мстительного генерала; ведь тот, чего доброго, вновь науськает на него полицию, а полиция — крестьяне это знали по опыту — ни перед чем не остановится, лишь бы затравить бедняка. Батраки не забывали, что Туми свой человек, такой же обездоленный, как и они.

Однажды Туми встретил в селе понго и от него услышал дурные вести. Надсмотрщик Фрукту, известный подхалим и наушник, разболтал в усадьбе о посещениях Туми.

Хозяин рассвирепел, но, как ни странно, обратил свой гнев не против Туми, а против самого доносчика. Он кричал, что не желает даже слышать имени этого дикаря, и пообещал раскроить череп каждому, кто сунется к нему с подобными сплетнями. Ябедник выскочил, как говорится, поджав хвост. Всю эту сцену наблюдал из соседней комнаты слуга, дядюшка Апули, он-то и рассказал обо всем батракам.

Поведение генерала ставило Туми в тупик. Донос надсмотрщика должен был, в сущности, иметь совсем иные результаты. Следовало ожидать, что хозяин постарается добить свою жертву. Впрочем, не надо забывать, ведь богачи хитры. Их слова и дела частенько расходятся с тайным замыслом. Думают одно, а говорят совсем другое. Ничего удивительного, если генерал постарается ввести беднягу в заблуждение, чтобы потом застичь его врасплох. Но до каких пор будет продолжаться такое положение? Похоже на то, что хозяину хотелось похоронить историю со злосчастными куплетами, а для этого следовало поменьше напоминать ему о Туми. Бедняга думал и гадал до тех пор, пока совсем не запутался в клубке противоречий. Он не мог решить, как вести себя в отношении генерала Кастильехо. Порой ему казалось, что все предосторожности теперь ни к чему и он может свободно появляться в деревне хоть днем, хоть ночью. Но тут перед ним, словно призрак, вставала полиция, и он приходил в смятение. Наконец Туми решил спросить слуг генерала, какого они мнения на этот счет; они считали, что его страхи напрасны, но все же пообещали быть настороже в тот день, когда Туми придет домой на побывку.

И вот однажды случай свел Туми с генералом, как раз когда он впервые осмелился прикатить в деревню днем на грузовике. Не успел Туми спрыгнуть и стряхнуть пончо, как лицом к лицу столкнулся с генералом, выходившим из кабины. Разумеется, встреча была не из приятных.

— Привет, Туми,— бросил генерал грубовато, но беззлобно и, повернувшись к нему спиной, направился к лошади, быстро вскочил на нее и поскакал по дороге к поместью.

С перепугу Туми не решился пойти прямо в деревню. Покружив немного, он отправился к Асунте, вдове двоюродного брата. Однако ночью, не заметив ничего подозрительного, Туми осторожно вышел из своего убежища.

Так определилось наконец положение Туми. Генерал, как видно, и в самом деле забыл историю с куплетом и ничуть не заботился о судьбе крестьянина, сбежавшего по дороге в колонию Чапаре. И Туми почувствовал себя совершенно свободным.

Много дней Туми лелеял мечту навсегда вернуться в родной дом. Земля влекла его к себе с неодолимой силой, он тосковал по ней; его останавливал только вопрос об участке. Об аренде прежнего поля и мечтать нечего: Кастильехо слышать не хотел о Туми. Но если б удалось получить клочок земли в соседнем поместье, Туми без колебаний покинул бы город.

С этими мыслями Туми отправился в деревню. Он отнес ягненка одному богачу, пару цыплят — другому, поросенка — третьему. Его дары повсюду охотно принимались, но отказ везде звучал одинаково: никто из помещиков не нуждался в арендаторах. Две помещицы, добродетельные старые девы, известные под кличкой «Святоши», пользовались высоким уважением у жителей долины. Они сочли слишком жестоким отказать Туми и предложили ему войти с ними «в долю». Из двух зол следует выбрать меньшее, но, прежде чем принять решение, надо осмотреть участок. Оказалось, что обширное запущенное поле почти сплошь пестрело пятнами вредоносной селитры; заключить сделку не пришлось.

Словом, Туми не оставалось ничего другого, как по-прежнему работать в городе каменщиком. Тяжелая работа требовала немалых усилий, а заработка, казавшегося поначалу не таким уж низким, едва хватало на жизнь. Все же ему удавалось поддерживать семью. Теперь у всех была одежда, дети не жаловались на голод, а вскоре уже не придется занимать деньги.

Как-то утром нищий не смог подняться с постели.

— Мне плохо,— сказал он Туми,— пришел мой конец.

Взглянув на старика, Туми испугался, как бы старик и впрямь не умер, и решил отвезти его в больницу. Но старик разволновался и заплакал, умоляя Туми оставить его дома. Всем известно, говорил он, что бедняков, умерших в больнице, студенты разрезают, как ягнят; нет, нет, он не хочет такой участи. Но другого выхода не было. Силы старика таяли, а Туми не знал, как и чем его лечить. Наконец настал день, когда Туми завернул старика в пончо и взвалил себе на спину, чтобы отнести в госпиталь; бедняга уже не спорил и только еле слышным голосом прошептал:

— Не покидай меня, Туми. Вынь из-за пазухи деньги и заплати за погребение.

Туми сунул руку в прореху грязной рубахи и взял сверток. Уже в дверях госпиталя больной нашел силы сказать:

— Не забудь же заказать панихиду, когда я умру. Если останутся деньги, купи что-нибудь для детей.

Туми опоздал в этот день на работу. Вечером он поспешил в больницу. Там ему сообщили о смерти старика. Он назвался родственником покойного и распорядился перенести труп в морг. Потом, не теряя времени, купил гроб; всю ночь он провел около покойного. На следующий день он отпросился с работы пораньше, чтобы поспеть на похороны, но трупа уже не было в морге. Ругая себя за опоздание, Туми побежал на кладбище, где могильщики бросали в яму последние комья земли. Он пошел за священником и, выполняя последний долг перед другом, заказал панихиду.

Вечером, когда Туми уже ложился спать, к нему явился нежданный гость, человек среднего возраста, с густой бородой и бегающими глазами. Туми впервые видел его. Незнакомец назвался соседом и принялся болтать о погоде, о работе, о боге, о людях, словом, о чем попало. Он говорил до приторности слащавым голосом и держался крайне манерно. Почуяв сразу, что посещение не сулит ему ничего хорошего, Туми насторожился. Незнакомец и впрямь вспомнил о покойном старике, которого будто бы отлично знал, потому что ему якобы довелось жить с ним под одним кровом в этой же самой лачуге. Нищему везло на милостыню, и к тому времени, что они расстались, у старика скопилось порядочно деньжонок. Покойник наверняка оставил целое состояние. Интересно, в чьи руки оно попало? Туми громко расхохотался и заявил, что ничего об этом не слышал и в жизни не видал денег в руках у нищего. Но пришелец не унимался, продолжая выведывать насчет оставленных сбережений, и даже пригрозил полицией, которая, по его словам, не преминет вмешаться в это дело, и в конце концов потребовал поделить деньги поровну. Туми снова рассмеялся и повторил, что старик ему ничего не оставлял.

— А кто заплатил за гроб, за поминки?

Туми вспылил.

— В этом я не обязан отчитываться!

— Так я и знал! Деньги у тебя, и ты обязан дать мне половину!

— Вот я сейчас располовиню тебе морду, бродяга! — крикнул Туми, грозя кулаком.

В руке бродяги сверкнул нож. Видя, что дело принимает серьезный оборот, Туми разом вскочил и пинком в грудь с силой отшвырнул непрошеного гостя, прежде чем тот успел нанести удар. Нож вместе с хозяином покатился по двору. Подбежав, Туми схватил нож и кинул его за ограду соседнего дома. Бродяга убрался вон, изрыгая брань и грозясь позвать полицию.

Туми вдруг почувствовал угрызения совести. Не следовало так грубо поступать с незнакомцем. Он раскаивался, что не сумел вовремя сдержаться. В сущности, непонятно, из-за чего он пришел в такую ярость. После расходов на погребение у него остались гроши в кармане. А теперь предстоит расплата: явятся полицейские, арестуют, станут допрашивать, пытать и, может статься, снова отправят на грузовике в лес, как преступника. Нет, Туми не хотел встречи с полицией. Что угодно, только не это. Неожиданная мысль пришла ему в голову; взяв пончо, он навсегда покинул свою каморку.

Ночлег он нашел без труда. Один рабочий, его товарищ по стройке, предложил ему угол в своей лачуге, в районе Бойни, где бедняки соорудили себе на небольшой пустоши жилье — конуры из палок, дерюги и брезента. Мануну — так звали друга — жил там вместе с женой. Это были хорошие, бескорыстные люди. С первого же дня жена носила им обоим обед на стройку, а вечером их ждал готовый ужин. Когда Туми предложил внести свою долю за продукты, Мануну не захотел брать деньги, а жена сказала:

— Где сыт один, сыты и сто человек.

Тогда Туми заявил, что станет по-прежнему обедать в Каракоте. Они, мол, и без того оказали ему большую услугу, приютив у себя; но еда — другое дело, и, раз они не принимают его в долю, он не станет питаться за их счет. Разгорелся спор, и в конце концов порешили: Туми будет платить половину того, что тратил в Каракоте.

Несколько недель спустя Туми снова пришел домой с подарками, купленными на сбережения и на деньги, оставшиеся после похорон. Дома уже знали о старике нищем по рассказам Туми, который чуть ли не при каждом посещении упоминал о своем благодетеле. Услышав о его смерти, Фортуна заплакала. Вслед за мужем она расхваливала доброту покойного. Просто удивительно, как старик, нищенствуя, смог еще откладывать. И как трогательно, что в последние минуты он вспомнил о детях, которых никогда не видел.

Вернувшись в город, Туми поступил вместе с Мануну на большую стройку. Говорили, будто многоэтажный дом предназначался для какого-то американского общества, носившего такое чудное название, что его и не выговорить. Здесь кишел целый муравейник рабочих. Гул насосов и машин для смешивания цемента сливался в сплошной грохот, заглушая приказания мастеров и подрядчиков. Несмотря на огромные размеры, дом рос быстро, работа не прекращалась ни днем, ни ночью, каждые восемь часов заступала новая смена. Туми и Мануну предпочитали работать днем, потому что надбавка в ночной смене была до смешного ничтожна. Вскоре дом в основном был готов. Многих рабочих, среди них и Мануну, рассчитали. Но Туми оставили для внутренней отделки дома — мастер дон Малаку знал его по другим стройкам. Разумеется, теперь работали только днем, а ночью здание охранял сторож. Однажды сторож подошел к Туми и стал его упрашивать всего лишь одну ночь посторожить здание,— у него, мол, в деревне заболела жена. Туми охотно согласился помочь товарищу по работе. Ведь и ему не раз приходилось обращаться за помощью к друзьям: так на прошлой неделе он оставил вместо себя Мануну, а сам поспешил домой.

После рабочего дня он отправился ужинать и сообщил Мануну, что сегодня ночью не будет ночевать дома. Узнав, в чем дело, Мануну задумался и спросил:

— Сторож твой друг?

— Нет,— ответил Туми.— Мы только видимся на работе.

— Странно, почему он обратился именно к тебе,— и, видя, что Туми молчит, добавил: — Ну, ладно, лишь бы все обошлось благополучно.

Туми бегом возвратился на стройку и всю ночь не сомкнул глаз; он обходил все уголки и удивлялся, зачем стеречь эти пустые темные комнаты, где не было ничего, кроме помостов и мешков с известью. Склад строительных материалов, надежно запертый тяжелым замком, находился во дворике, и проникнуть туда с улицы незамеченным было невозможно. Туми не слышал и не видел ничего подозрительного. Ночь прошла так спокойно, что к утру Туми, побежденный сном, устроился на корточках в уголке и задремал. Впрочем, это длилось недолго, он быстро вскочил и снова стал прохаживаться по пустым залам. Наступило тихое утро, солнце улыбалось, обещая хороший день. Туми поспешил в Каракоту подкрепиться и, довольный, приступил к работе. Но к полудню разнесся слух, будто из склада украдены какие-то материалы. Приняв это за шутку, Туми только посмеялся. Но слух продолжал распространяться, и даже называли украденный предмет, хотя на этот счет не было единого мнения: одни уверяли, будто пропал рукомойник, другие — унитаз, третьи — ванна. Наконец в двенадцать часов, к обеденному перерыву, стало точно известно: пропал унитаз. Нельзя описать удивления Туми, когда два полицейских, не дав ему даже смыть известь с рук и лица, поволокли его в жандармерию. Туми почувствовал себя таким несчастным, как никогда. Ведь он так старательно избегал полиции, но, как видно, она гналась за ним с не меньшим упорством, чем бандиты с большой дороги за путниками.

Побои, которые он претерпел в отделении сельской полиции, показались лаской в сравнении с тем, что выпало на его долю при новом аресте. Здесь, правда, его кормили, но потом били так долго и жестоко, что у него поднималась неудержимая рвота. После побоев начинался допрос. Туми с отчаянием цеплялся за правду. Как признаться в краже, если он ее не совершал? На четвертый день вместе с едой беднягу вырвало кровью. Тогда на два дня его оставили в покое, заперли в застенке, где он не мог ни встать, чтобы расправить ноющее тело, ни лечь, вытянув ноги, до такой степени мала была камера. В ночь на шестой день после ареста Туми повели в комнату, заставленную диковинными аппаратами с огромной электрической лампой, ослеплявшей, как солнце. Его усадили против этого солнца и начали в обычном угрожающем тоне:

— Коли не запоешь, познакомим тебя с «машинкой».

— Я с первого дня,— твердо проговорил Туми,— сказал вам всю правду, сеньор.

— Нет, не сказал. Может, ты и не сам украл, но, во всяком случае, помог вору.

— Если вы так думаете, сеньор, можете меня убить,— ответил Туми решительно.

Тут палач взял в руки тонкую желтую проволоку и ловко намотал ее вокруг указательного пальца на правой руке Туми, затем проделал то же самое с левой рукой. Щелкнул выключатель, все тело Туми свела ужасная судорога, и несчастный тут же потерял сознание. Когда он пришел в себя, то долго не мог понять, что находится в одиночной камере, в полном мраке.

На другое утро допрос возобновился; убедившись, что ничего путного от него не добьешься, его отпустили.

Туми с разбитым телом и головой, гудевшей, как улей, добрел до хижины и объявил о своем решении не возвращаться на работу. Не слушая доводов Мануну и его жены, он взял деньги, которые они ему достали, и навсегда покинул город.