Заглянув тихонько в окно, рассвет осторожно набросал очертания комнаты. Маленькой комнаты с высокими белоснежными стенами. Кровать. Ночной столик. Стул. На кровати чудесное изваяние. Нет. Спящая девушка. Узкая повязка охватывает ее голову. Нежное смуглое лицо светится счастливой улыбкой. Под белым покрывалом угадываются красивые линии ее расцветшего тела.

Проснувшись, словно от ласкового поцелуя в щеку, девушка медленно подняла веки. Ее глаза легкокрылыми бабочками устремились навстречу новому, светлому дню, а мысли затрепетали, как птенчики, откликнувшиеся на зов матери.

Блаженное состояние. Приходило ли ей когда-нибудь в голову, что она будет лежать в этой мягкой белой постели среди безупречной чистоты, тишины и покоя? Да ей и во сне не снилось, что она будет окружена такой заботой и любовью.

С этой мыслью она просыпалась каждое утро после той ужасной ночи.

Когда дверь поддалась и в комнату ворвались стражники, Фортуна с яростным воплем кинулась вперед и, как кошка, вцепилась в глаза первому, кто ей попался на дороге. Микита уже готова была последовать примеру матери, но сильный удар прикладом в лоб свалил ее наземь, как валят в горах дерево. Придя в себя, она услышала шепот человека, низко склонившегося над ней: «Жива... Дышит...» А голос рядом произнес: «Фортуна тоже жива». У девушки было такое чувство, будто череп ее расколот надвое, а когда ее подняли и посадили, глаза залило теплой липкой струей: из глубокой раны на лбу стекала кровь.

Во дворе не смолкал гул голосов. То были уже не стражники, а друзья, сбежавшиеся на подмогу осажденным.

Когда Фортуна пришла в себя, первым ее вопросом было, жив ли ее муж. Да, все живы. Фортуну вместе с дочерью уложили в постель. Открытой раны у матери не оказалось, только огромная шишка на голове; все тело нестерпимо ныло, и не было сил пошевелиться.

На рассвете двор еще был полон соседей. Здесь были и мужчины, и женщины, и дети.

Из соседней деревни на зов поспешил знахарь, он тщательно промыл и перевязал раны. Когда последний пострадавший получил помощь, издалека донесся рокот мотора. Вскоре на дороге показался красный грузовик и затормозил возле хижины. Из кабины вышел коренастый бородатый водитель, а следом за ним Хуанчо, который ходил за машиной в город по распоряжению Шахтера.

Осыпая проклятиями «злодеев из Саукапанпы», водитель направился во двор; при виде молчаливых страданий раненых, сбившихся в углу, он замер и только пробормотал: «Товарищи!.. Товарищи!..»

Знахарь распределил, кто останется на его попечении, а кого ввиду тяжелого состояния необходимо тотчас отвезти в город. Таких оказалось пять: четверо мужчин и одна девушка — Микита. Больше всех досталось Туми; у него были сломаны рука и ключица, раскроена голова, все тело в кровоподтеках. У дяди Агапу во всю щеку зияла рваная рана; глаза на чудовищно обезображенном и распухшем лице почти совсем заплыли, он едва различал очертания предметов; сильная боль в пояснице не давала ему ни лежать, ни сидеть, ни подняться на ноги. У Тули было сломано ребро, а багрово-синяя лодыжка непомерно вздулась; знахарь предполагал, что у него тоже перелом, во всяком случае, он не брался помочь пострадавшему. У Шахтера была содрана кожа с половины лица, казалось, по нему прошло целое стадо волов; сломанная рука висела безжизненной плетью. У бедняжки Микиты на лбу темнела такая же глубокая рана, как и у отца; жалобные стоны против воли вырывались из ее груди,— боль была нестерпимой.

Негодующие крики крестьян не смолкали всю ночь. Как разъяренные звери, они рыскали по окрестностям в надежде схватить преступников. Они поднимались на холм, шарили по оврагам, стреляли наугад. Все было тщетно. Кто-то предложил взять Саукапанпу приступом. Все ухватились за эту мысль, и разногласия возникли лишь при обсуждении плана атаки. Шахтер, придя в себя, стал возражать против такого сумасбродства со всей энергией, на которую он был только способен в тот момент.

Нагруженная пострадавшими машина готовилась отправиться в путь: вокруг нее сгрудилась толпа. Женщины плакали. Мужчины, охваченные бессильным гневом, молчали. Машина тронулась, и Шахтер, который не мог произнести ни слова, собрал остаток сил и поднял вверх судорожно стиснутый кулак здоровой руки. Крестьяне вновь воспрянули духом — так оживают поля, когда после пронесшейся бури на небе светлым знамением засияет радуга. Лес сжатых кулаков взметнулся вверх, и стоголосое эхо отозвалось в горах на единый мощный крик:

— Возвращайтесь здоровыми! Мы ждем вас, товарищи!

Эти слова прозвучали клятвой в сердце Шахтера.

Хотя водитель осторожно вел машину, раненые несказанно страдали. Микита протяжно стонала и вскрикивала. При каждом толчке на ухабах девушке казалось, что ее бедная голова оторвется от шеи. Напрасно товарищи по несчастью старались ее подбодрить. Окровавленная повязка на лбу все сильнее намокала; при въезде на окраину города девушка, которую Шахтер с трудом поддерживал здоровой рукой, потеряла сознание. Раненых поместили не в больницу, а в клинику, носившую имя необычное и полное значения — «Тупак Катари». Хирург весь день делал рентгеновские снимки, вправлял суставы, накладывал гипс, швы.

Это были тягостные дни. Единственной отрадой раненых была нравственная поддержка со стороны городских товарищей. Проникнутые чувством единства, рабочие, ремесленники, студенты, служащие — все старались вселить в них бодрость, согреть дружеским, братским словом. Боль понемногу стихала, дни потекли спокойные. Но посещения друзей не прекратились, напротив. Теперь они приходили целой гурьбой, принося с собой то корзинку фруктов, то кулек сластей. Посыпались шутки, рассказы, зазвенел смех.

Четверо мужчин лежали в маленькой палате. Она была настолько тесна, что приходилось удивляться, как в ней разместили четыре койки. Гостям и вовсе негде было повернуться: кто присаживался на край постели, а кто просто стоял у порога.

Палата Микиты была даже меньше, чем ее комнатка дома. Девушка, которая, казалось, пострадала больше других, поправлялась быстрее всех. Она рано вставала и принималась помогать сестрам в клинике.

Свободные часы после перевязок, лечения и прихода друзей Шахтер посвящал чтению газет, принесенных товарищами: самые важные известия он переводил на язык кечуа. Но кончалось чтение газет, а времени до конца дня оставалось еще очень много. Иной раз он принимался читать и переводить вслух какую-нибудь книгу. Но это было утомительным занятием. Крестьяне не могли долго слушать малопонятные, а иной раз просто неинтересные для них вещи. В не заполненную ничем пустоту проникала скука, назойливая, как писк москита. Один только Шахтер не скучал. Время, заполненное мыслями о Миките, летело быстро. Теперь он боялся, что она и слышать о нем не захочет. Страдания, выпавшие на долю девушки и ее родителей, способны нагнать страх на любого человека. Познакомившись с опасностями, подстерегавшими коммуниста, даже искренне любящее существо не выдержит испытания. Ведь Микита заглядывала в мужскую палату только затем, чтобы справиться о здоровье отца.

Предаваясь таким грустным размышлениям, Шахтер однажды решил, что надо научить Микиту читать. Туми нашел мысль друга превосходной, остальные тоже безоговорочно ее одобрили. Но ни у кого этот план не вызвал такого волнения и восторга, как у Микиты. Научиться читать — эту мечту девушка лелеяла с давних пор. В школе она выделялась своим усердием и понятливостью. Когда же пришлось ради домашних дел расстаться со школой, девушка втихомолку пролила немало слез.

Учитель — товарищ — принес девушке составленный им на языке кечуа рукописный букварь. Он считал, что нелепо обучать детей на непонятном им языке. Правильнее преподавать в школе на родном языке. Тогда маленькие индейцы научатся читать с такой же легкостью, с какой постигают эту премудрость их сверстники, для которых родной язык — испанский.

В первый день занятий оказалось, что Микита все забыла. То немногое, чему она научилась в школе, улетучилось из ее памяти. Но усердие и желание учиться были так велики, что, к удивлению Шахтера, девушка с необычайной быстротой осилила букварь. Таких же успехов она достигла и в письме. По просьбе девушки ее новый учитель задавал ей на урок по три-четыре странички прописей. Она уходила к себе в палату, и через два-три часа на всех строчках красовались старательно выведенные буквы.

Как-то, взяв рассеянно в руки тетрадку, Шахтер наткнулся на неожиданную находку — всего два слова, но в его глазах они превратились в целое послание: девушка твердой рукой вывела на первой строчке томас, а на второй — шахтер, как привыкли его называть в деревне. Когда учитель взглянул на ученицу, та от смущения уставилась глазами в землю, щеки ее вспыхнули заревом. Окрыленный надеждой, Томас, как подобает влюбленному, счел своим долгом откликнуться и на другой же день написал среди букв-образцов имя Микиты. На этот раз ревностная ученица заполнила его именем все строчки.

С той поры влюбленные постоянно обменивались этими наивными, ребяческими посланиями. Но для влюбленных не существует ни наивности, ни ребячества. Счастье любящего состоит в том, чтобы каким угодно путем донести свою мысль до сердца любимой.

Однако вскоре Шахтеру стало ясно, что уроки закончатся раньше, чем ему хотелось бы. Микита глотала одну за другой страницы букваря, как самые заманчивые сласти. А он желал бы вечно чувствовать ее подле себя, наслаждаться звуком ее голоса, вдыхать свежий аромат ее тела. Он вернулся к первым урокам, якобы желая проверить, не забыла ли она пройденного. Но ученица отвечала так, будто только вчера выучила. Повторение заняло всего несколько минут. Но он любил, а любовь, как известно, творит чудеса и подстегивает воображение. Итак, любовь натолкнула Шахтера на мысль, что девушке не худо бы познакомиться с арифметикой, историей и географией. Отцу, понятно, и в голову не пришло возражать. Как не радоваться тому, что дочка в клинике учится — не хуже, чем в школе.

Однажды раньше обычного часа, отведенного для посетителей, в клинике появились дядя Хасу, Илаку и Дони. Их отрядила в город деревня справиться о здоровье раненых. Они прихватили с собой кувшинчик чичи и немного денег. Все оживились. Не закрывая рта, рассказывали крестьяне о последних событиях в деревне. О похищении, закончившемся браком. О смерти старика дяди Фили. О хорошей погоде. О подоспевших ко времени дождях, суливших славный урожай. Попав в город, они мимоходом заглянули в сельскохозяйственную хунту и получили там кое-какие бумаги, но, что в них написано, пока еще не известно.

Шахтер развернул бумаги. В них он нашел «заключительный доклад» хунты о принятом решении. В точном соответствии с законом поместье было признано «непроизводительным», а следовательно, целиком подлежащим разделу. Это вызвало бурю восторга. Тули прыгнул на койку и принялся выкидывать коленца здоровой ногой, Микита пустилась в пляс. Паренек, не спуская на пол больной ноги в гипсовой повязке, подхватил девушку и, подбросив вверх, уронил на койку Шахтера, который покраснел так, словно нечаянно выдал свою самую заветную тайну. А девушка, упавшая прямо на колени Томаса, вскочила одним прыжком на ноги, зардевшись как маков цвет. Шумное веселье не смолкало до вечера. Все в клинике переполошились. На пороге появился встревоженный хирург; но, узнав причину общей радости, присел побеседовать со своими больными и даже выпил с ними стаканчик чичи.

Вскоре Миките сняли повязку с головы. Когда она вошла в палату показаться отцу, все с удивлением обнаружили, что от глубокой раны не осталось и следа, если не считать тонкой, едва заметной полоски на лбу. Новый повод для радости.

— Скоро мы все поправимся,— заключил Тули.

— И вернемся в родные места,— добавил дядя Агапу.

Шахтеру захотелось отметить выздоровление Микиты. Он уже свободно ходил, хотя рука была еще в шине; хорошо бы, сказал он Туми, отправиться с Микитой на прогулку, показать ей город.

— Тебе ни в чем нет отказа,— ответил Туми.— Да и девушке неплохо пройтись и развлечься.

Они вышли из клиники. Шахтер повел Микиту в центр. Он показывал ей улицы, прохожих, многоэтажные дома, встречавшиеся им по пути. Микита слушала его как завороженная, от счастья сердце ее готово было выскочить из груди. Они шли, а руки их, жившие, казалось, своей собственной жизнью, нашли друг друга и переплелись в тесном пожатии. Так дошли они до парка и сели в автобус. Не обмолвившись ни единым словом, они сошли на окраине города и отправились бродить вдвоем по тропинкам среди деревьев, цветов и птичьего гомона. У подножия горы в тени терпентинового дерева, пологом раскинувшего свои густые ветви, Томас нежно привлек к себе девушку. Она подняла голову, их губы встретились. В этот миг все вокруг потонуло в море лучезарного света.