Землемеру арендаторов пришлось порядком потрудиться. Крестьян было много, а земли недостаточно. Распределение арендных участков представляло собой поистине головоломку. Кое-где участки группировались вместе, а кое-где, напротив, были разбросаны на расстоянии гектаров. Между тем следовало к каждому владению прирезать дополнительную площадь. Без доброжелательной помощи Томаса, отлично знакомого с местностью, землемеру было бы просто не по силам справиться с такой задачей.

Прирезать каждому крестьянину положенную по закону дополнительную площадь оказалось делом невозможным. Выходило, что каждый получит лишь немного более положенного. Здравый смысл подсказал, как надо составить план земельных участков. Для некоторых вопрос разрешится просто, но большинству придется бросать жребий. Шахтер вызвался поговорить с крестьянами. Таким образом задача облегчалась.

Закончив разбивку участков на плане и заручившись подписью адвоката на прошении, Шахтер получил возможность дать делу необходимый ход. Он передал в канцелярию хунты все чертежи и документы, а потом, дождавшись темноты, отправился туда, где, словно светляки в траве, мерцали ласковые девичьи глаза. Дожидаться темноты в городе было небезопасно, и он спустился к реке, где, растянувшись на зеленом берегу, предался сладостным мечтам, вспоминая недавно прочитанные «Идиллии» Теокрита и «Эклоги» Виргилия. Перед глазами влюбленного неизменно вставал образ статной дочери Туми, и часы незаметно летели один за другим, сумерки сгущались, цветущий луг сливался с беспредельным небесным сводом.

Теперь Томасу и в голову не приходило искать приюта в другой хижине. Собака больше не залает, он пройдет, крадучись, никем не замеченный. Ловко перескочив через ограду, Томас подошел к открытой двери хижины, где семья уже готовилась к ночному отдыху. Сегодня все особенно обрадовались приходу друга: ведь он, несомненно, принес им хорошие вести из суда. Хуанчо, успевший уже задремать, проворно вскочил и побежал за руководителями союза, а Микита, перенеся, как обычно, свою постель под навес, то и дело под разными предлогами заглядывала в комнату к родителям, чтобы бросить украдкой взгляд на гостя и почувствовать, с какой любовью смотрят на нее ласковые глаза.

Когда все собрались в комнате девушки, Шахтер развернул на лежанке копию плана и пустился в подробные объяснения. Все молча слушали, а когда он кончил, единодушно одобрили план. По их мнению, раз нет возможности расширить участок каждого крестьянина, надо согласиться с разработанным планом; а тот, кому повезло, пусть порадуется своей удаче.

Перед тем как разойтись, руководители союза напомнили Шахтеру, что он уже давно обещал им объяснить кое-что важное. Уже не раз он откладывал это объяснение, но надо же им наконец услышать, что такое партия. Сегодня, пожалуй, поздно, да и не все собрались, так не назначить ли встречу на завтра. Шахтер колебался — ведь совсем недавно Туми и его семья чуть было не пострадали из-за него. Приходится соблюдать осторожность, похоже на то, что в деревне имеются и соглядатаи, и доносчики.

— А то как же! — откликнулся дядя Агапу.— Фрукту, Мисику и еще кое-кто. Но мы так наломали им бока, что вряд ли они снова примутся за старое.

— Это негоже,— возразил Шахтер.— Таким путем не исправишь зла, а только ожесточишь противника, и он станет еще упорнее. Надо поговорить с ними, доказать им, что они ошибаются, попытаться привлечь их к общему делу, хотя они и не желают понять, что дело это действительно общее.

Друзья пообещали наблюдать за всеми подозрительными, и Шахтер, хоть и сознавал всю опасность положения, уступил непреодолимому желанию остаться в хижине на целый день, чтобы всласть наглядеться на Микиту, почувствовать ее близость. Сияние девичьих глаз притягивало его, как огонь — неосторожного мотылька.

Фортуна, обычно рано поутру отправлявшаяся по своим делам на базар, осталась в этот день дома. Ни друзья, ни посторонние к ним не заглядывали. Туми снова ушел в соседнее село на поиски работы. Дети убежали в школу. Шахтер не решался и носа высунуть из комнаты, ведь его могли невзначай увидеть: ограда вокруг двора низкая, а хижина прилепилась высоко на холме, у подножия горы. Волей-неволей пришлось весь день провести взаперти. Впрочем, он отнюдь не тяготился затворничеством, только ощущал смутное волнение. С ним, как всегда, была книга, но в этот день ему не читалось, хотелось только одного: увидеться наедине с Микитой. Однако это было не так легко. Мать находила для дочери одну работу за другой: подоить корову, прибрать комнату и навес, пойти к колодцу постирать белье, помочь на кухне. Но девушка урывала минуту, чтобы послать Томасу долгий взгляд, светившийся любовью. Она не пыталась скрывать свое чувство и проявляла его так же открыто и естественно, как утренняя заря освещает дорогу путника.

На этот раз Фортуна сама отнесла гостю утренний завтрак, затем полдник. Казалось, мать всеми силами старается ни на минуту не оставить дочь наедине с гостем. Возможно, это диктовалось безотчетным стремлением каждой матери охранять свою дочь. Но возможно, Фортуна подметила, материнским чутьем уловила нить, связывающую эти два молодых существа, крепкую нить, которая все теснее и теснее сближала их. Она знала из опыта, что не следует резко обрывать эту нить, но всячески противилась быстрому сближению девушки с юношей, как говорится, старалась держать хворост подальше от огня.

Настал вечер. Туми вернулся из села. Поодиночке, крадучись, пришли друзья. Пригласили только тех, кто внушал полное доверие, тех, кто жаждал слушать Шахтера, его слова, ясные и обжигающие, как солнечные лучи.

— Ну вот, товарищи,— начал он,— вы уже давно спрашиваете, почему меня зовут коммунистом, что это означает и что такое коммунистическая партия. Неожиданный случай помешал мне ответить вам при последней нашей встрече на этот вопрос. О себе говорить не стану, ведь я в партии то же самое, что лист на дереве или початок на кукурузном поле. Будем же говорить только о партии, но прежде, чем начать, поговорим еще и о других вопросах.

Речь Шахтера лилась спокойно, неторопливо; в первую очередь он объяснил крестьянам, что такое политика, в чем она заключается и какие цели преследует. Потом перешел к вопросу, что такое политическая партия. Он рассказал о других партиях страны — реакционных или традиционалистских — и обрисовал их характер, разоблачил демагогические приемы, продажность их руководителей, стремление извлечь личную выгоду из политики и обычную тактику в отношении народа: куча посулов до прихода к власти, а потом — гнет, поборы и преследования. До поры до времени такие партии находят поддержку народа; но стоит им упрочить свое положение, как они превращаются в дерево, быстро теряющее свою листву осенней порой. Да иначе и быть не может: партия меньшинства, родившись внутри имущих классов, растет благодаря их заботам и является их естественным защитником, а следовательно, врагом трудящихся — рабочих и крестьян, составляющих основу страны. Ведь надо иметь в виду, что интересы тунеядцев коренным образом расходятся с интересами трудового люда. Благополучие богатых основано на нищете народа. Невозможно защищать интересы одной стороны, не ущемляя интересов ее противника, вот почему реакционная партия неизбежно становится врагом трудящихся. Каждое свое утверждение Шахтер подкреплял примерами из политики недавних правителей, хорошо известных его слушателям.

Но угнетенный народ не вол, покорно подставляющий шею под ярмо. Он терпелив, даже слишком терпелив, но настает час, когда трудящиеся поднимают голос в защиту своего человеческого достоинства; нередко они становятся на путь открытого восстания. С давних пор происходят подобные восстания в стране. Тут Шахтер назвал Алехо Калатаюда, Томаса Катари, Хулиана Апаса и других народных вождей, отдавших свою жизнь в борьбе за идею. Рассказал о периоде республики в стране, отмеченном многочисленными крестьянскими восстаниями. Упомянул частые случаи забастовок на шахтах — почти все они были потоплены в крови — и о других рабочих стачках, которые ныне то и дело разражаются в городах.

Такая борьба испокон веков ведется повсюду, не только у нас. Жизнь убедила трудящихся в необходимости организации и дисциплины, чтобы успешнее вести борьбу, и вот, следуя по пути, намеченному великими мыслителями (тут Шахтер привел имена Маркса, Энгельса, Ленина, и кратко объяснил, кто они такие), коммунисты создали в некоторых европейских странах свою партию, которая не всегда носит такое название, но неизменно возникает на тех же основах.

Итак, ясно, что коммунистическая партия родилась в недрах класса трудящихся, среди рабочих и крестьян, и возглавляется людьми из того же класса, его лучшими сынами. Коммунистическая партия, плоть от плоти трудящихся, только им и обязана своим рождением.

Коммунистическая партия — авангард рабочих и крестьян. Таково ее положение, да оно и не может быть иным. Ибо она родилась, чтобы защищать интересы трудящихся, возглавлять их борьбу, выручать из беды, обеспечить победу и вести их по пути к лучшей, более справедливой жизни.

Коммунистическая партия не обольщает рабочих и крестьян несбыточными мечтами и ложными обещаниями. Она часто предлагает им тот или иной план, но план боевой и осуществимый.

Партия — живой, трепетный организм, чья постоянная и динамическая деятельность требует огромного напряжения его сил.

Шахтер подчеркнул, что коммунистическая партия не только ведет борьбу за осуществление своих текущих требований, но и ставит целью со временем установить строй, при котором исчезнут все классовые привилегии, перестанет существовать кучка баловней судьбы, живущих за счет тяжкого труда рабочих и крестьян; разбив цепи нищеты и рабства, новый закон жизни даст человечеству хлеб, свободу, культуру, радость, словом, все то, что ныне считается уделом богачей. Подобный строй уже осуществлен в различных странах мира: в Советском Союзе, в народно-демократических странах Европы, в народном Китае, в Корее и Вьетнаме. Во всех этих странах исчезли классовые привилегии, а с ними канули в вечность голод, проституция, неграмотность...

В этот миг громкий протяжный крик нарушил тишину темной ночи.

Тревогу подняла Микита. Опершись о косяк двери, она впитывала в себя слова Томаса, как освежающий напиток. Неожиданно до ее слуха донесся легкий шорох за оградой, словно кто-то, крадучись, наступил на сухой маисовый лист. Глаза ее впились в темноту и различили отряд стражников, готовых прыгнуть через ограду во двор. В ужасе девушка пронзительно вскрикнула и забилась в комнату родителей. Фортуна, вскочив с постели, кое-как натянула на себя платье; но два стражника, притаившиеся у двери, загородили выход. Хуанчо и Виктуку, увидев вооруженных людей, на четвереньках доползли до загона. Испуганные овцы сбились в кучу, но мальчикам удалось перескочить через стену и броситься ничком в канаву, по обеим сторонам которой поднимались, темнея, персиковые деревья. Некоторое время они осторожно ползли, стараясь не привлечь внимания стражников, зорко карауливших окрестности по другую сторону ограды; потом братья кинулись бежать. Стражники пустились было вдогонку за ними, с криками: «Стой, не то стреляю!». Но кто догонит проворных мальчуганов, подгоняемых страхом? Ружья молчали, и ребятишки, запыхавшись, ворвались в первую хижину, потом во вторую, в третью, повсюду рассказывая о том, что приключилось в их доме.

Между тем, едва раздался тревожный крик Микиты, Дони, сидевший близ двери, вскочил и выглянул во двор, но тотчас отпрянул и, щелкнув дверным засовом, глухо прошептал:

— Саукапанпа!

Шахтер заметил, как помертвели лица людей, и почувствовал, что страх охватил и его.

— Много их? — спросил он, с трудом превозмогая дрожь в голосе.

— Кажется, да...— ответил Дони.

Со двора не доносилось голосов. Только яростные удары прикладом сотрясали запертую дверь. Наконец раздался чей-то окрик:

— Эй, открыть дверь! Дверь открыть! Дверь!

Крики чередовались с ударами.

Крестьяне переглянулись, потом с молчаливым вопросом повернули головы к Шахтеру: «Что делать? Открыть? Нет?»

— Кажется, их немного,— ответил Шахтер.— Пожалуй, открыть и дать им отпор.

— Нет, товарищ,— возразил Дони.— Мне показалось, их много. Слишком много.

— Тогда открывать не следует,— сказал Шахтер.— Ведь они, небось, поволокут нас в свою Саукапанпу, а там, как полагается, станут пытать. Чем гибнуть там, лучше...— «пролить кровь на нашей земле», хотел он добавить, но вместо этого только сказал: — ...лучше дать отпор здесь.

— Да,— спокойно и торжественно подтвердил дядюшка Агапу,— пусть нас лучше здесь убьют.

Удары прекратились. Теперь враги налегли на дверь. Но она не поддавалась. Туми купил крепкую дверь из дома, пошедшего на слом. Зато засов еле держался. Крепыши, вроде Илаку и Туми, налегли на дверь с внутренней стороны, и начался упорный, отчаянный поединок.

Звук рога резко прозвучал в ночи. Еще и еще. Снаружи нажим на дверь ослабел, грянул выстрел. По лицу Туми как будто муха пролетела. Осажденные невольно попятились. Снова выстрел. Дверь с грохотом упала, в комнату ворвались стражники. Свет погас, и в тесном помещении все смешалось. Крестьяне выскочили во двор; однако там они были вмиг окружены бесчисленной сворой. Немногим удалось бежать; остальные были сбиты с ног и измолочены прикладами.

В деревне настойчиво трубил рог. Ему ответил другой из соседнего союза. И еще один. Вскоре вся долина звенела. В деревне грянул выстрел, затем еще и еще. Словно откликаясь, раздались выстрелы в соседних союзах. И наконец человеческая лавина хлынула к осажденной хижине. Прихвостни из Саукапанпы, обладавшие тонким нюхом, вовремя сообразили, что с таким натиском им не справиться; лучше убраться подобру-поздорову. Но не той дорогой, которой они приехали (оттуда навстречу им уже несся шквал пуль), бежать надо в противоположную сторону, вверх по горному склону.

Когда крестьяне достигли хижины Туми, они нашли одни лишь неподвижно распростертые тела — мужчин во дворе, а женщин — Фортуны и Микиты — в комнате.