Для Туми настали незадачливые дни. На этот раз ему попался непомерно требовательный и придирчивый хозяин. Угодить на него не было никакой возможности: он и сам не знал, чего хочет. Разговаривать он умел только криком, а слова, вырывавшиеся у него, были далеко не ласковыми. Частенько он орал: «Это никуда не годится, черт возьми! Все переделать сызнова». Случалось переделывать по два, три и четыре раза, пока хозяин не скажет наконец: «Ладно, пускай остается криво». Однажды хозяин совсем разошелся и кинул Туми в лицо, что он в чернорабочие и то не годится. Туми молча сложил свои инструменты и собрался уйти. Хозяин раскричался: «Не будь болваном! Неужто ты так и бросишь работу?» Самолюбивый Туми развязал узел не раньше, чем хозяин сбавил тон.

Дела шли из рук вон плохо, наступила суббота, а за заработной платой и не пахло. Хозяин, буркнув, что платить ему нечем, ушел в полдень на поиски денег и вернулся только к концу дня, раздобыв не всю сумму.

Уже стемнело, когда Туми вышел наконец из города. Странное дело, в этот раз он шел домой нехотя, расстроенный, готовый сцепиться с первым, кто встретится ему на дороге.

Он был еще в самом начале пути, когда в небе зажглись первые звезды; вдруг Туми заметил, что по горному склону спускаются какие-то люди. Ветер доносил до него слабые голоса и покашливание. Когда незнакомцы вышли на дорогу, голоса и покашливание стали слышнее. Туми, сам не зная почему, невольно ускорил шаг. Но шагавшие за ним люди, казалось, решили догнать его, и вскоре он услышал, что его окликают.

Это оказались молодые парни, земляки Туми, возвращавшиеся после очередной караульной службы в Саукапанпе. Шли они понурые и сумрачные. Молодежь, как известно, отличается общительностью, кипучим нравом. Бывало, минуты не пройдет без веселой шутки и взрыва хохота. Но на этот раз парни сдержанно поздоровались с Туми, спросили его о чем-то и снова мрачно умолкли, продолжая свой путь. Одни покашливали, другие изредка роняли скупые слова, не ожидая на них отклика. Такая необычная сумрачность поразила Туми, и, позабыв свою недавнюю досаду, он сказал:

— Вы точно с похорон возвращаетесь. Что с вами, ребята?

— Причин для радости мало,— с горечью пробурчал Ифи.

— Мы провели чертовски тяжелую неделю,— подхватил Илаку в том же тоне.

— Выполняли обязанности палачей,— с дрожью в голосе прошептал Тули.

— Или простых убийц,— поправил Ифи.

Туми так и застыл на месте.

— Что? — переспросил он, леденея от ужаса.

— Ты не представляешь себе,— сказал Дони,— что мы пережили и чего только нас не заставляли делать.

— Если мы тебе все расскажем, ты не поверишь,— вмешался Илаку.

— Ничего подобного нам и во сне не снилось! — продолжал Ифи.

Шагая по дороге, ошеломленный Туми продолжал расспрашивать, не веря своим ушам, а парни отрывисто, сбивчиво рассказывали ему все происшествия последних дней.

По приказу руководителей местного союза в Сайпуренде отобрали на прошлой неделе два десятка парней, которым велели в субботу до захода солнца поспеть в Саукапанпу. Не получив никаких особых указаний, парни не взяли с собой ничего съестного про запас, на всякий случай прихватили узел со шкурами и постелью. Увидев, что парни явились с пустыми руками, Родас Плата рассвирепел и собрался было погнать их назад, чтобы они еще раз проделали весь путь, но потом сменил гнев на милость. Поужинать в тот вечер им не удалось, и сыты они были разве что нескончаемой бранью, которую изрыгал начальник — тощий и хилый человечек, бегавший взад-вперед и не стеснявшийся в выражениях.

Крестьянам приходилось довольствоваться лишь жидкой похлебкой в полдень и на ужин. Ежедневно утром и вечером они проходили суровую военную муштру. Строй, марши, стрельба... Кроме того, им полагалось нести караульную службу битых два часа: один раз днем и другой — ночью.

По вечерам их сгоняли в казарму, скупо освещенную сальными свечами, где приходилось выслушивать злобную болтовню начальника, который без устали кидал слова, точно охапки хвороста в костер. Все его выкрики были пропитаны ядом ненависти. Ненависти к хозяевам. Ненависти к людям образованным. Ненависти ко всем, кто носит галстук. «Коли увидите на ком галстук,— орал тщедушный карлик,— так и знайте, что перед вами враг! Всю жизнь мы были жертвой помещиков, интеллигенции, да, да, богатых людей. Но пробил час расплаты. Так пускай же все зло, причиненное нам в свое время, обратится нынче против них. Не пропускайте ни одного случая, любой предлог хорош для мести. Без проволочек. Без пощады. Надо ненавидеть, приятели, надо ненавидеть. Имущие классы всегда были, есть и будут нашими врагами, и теперь, когда власть в наших руках, мы должны их уничтожить». Так разглагольствовал карлик, торжественно именуя «лекцией» свою злобную тарабарщину.

В воскресенье спозаранку стали прибывать мужчины и женщины из окрестных деревень; мужчины мостились у стенки на корточках, женщины садились наземь в патио. Начальник Родас Плата был не из тех, что любят нежиться в постели; с восходом солнца он завтракал, а мгновение спустя уже сидел в комнате или зале правосудия за столом, на котором между двумя зажженными свечами стояло распятие. Тут он принимался выслушивать всякого рода просьбы, споры и слезные жалобы, оправдывая одних, приговаривая к наказанию других, с важным видом разрешая вопросы под стать коррехидору, с той только разницей, что тощий карлик не прибегал к штрафам. Однажды, когда почти все жалобы уже были рассмотрены, в зал правосудия вбежала вся в слезах женщина, прикрывая платком лицо. Всхлипывая и задыхаясь, она упала на колени перед столом и сорвала с лица платок. Распухшая скула кровоточила, а зловеще багровый глаз заплыл так, что и щелки не было видно. Ее жестоко избил муж. Начальник тотчас отрядил за злодеем троих из караула во главе с дружинником. До хижины было рукой подать, и вскоре виновный стоял перед судом. Это был с виду болезненный и беззлобный человек.

— Отлично! — гаркнул начальник при виде вошедшего и выбежал из зала. Построив караульных и дружинников в круг в просторном патио, он сам встал рядом с провинившимся посередине круга.— Итак, ты избил свою жену? Говори — да или нет?

— Да, отец,— простонал человек.— Уж очень она меня разозлила... Такая упрямая...

— Видишь эту скулу? А этот глаз? Сейчас ты у меня узнаешь, как это больно...— Тут начальник подозвал двух караульных, Ифи и Илаку, как самых крепких, и громовым голосом повелел:

— Бейте его!

Ифи и Илаку ошалело молчали, словно на них вылили ушат ледяной воды. Их охватил жгучий стыд. За что станут они бить человека, не причинившего им никакого вреда? Ведь в деревне все мужья колотят своих жен. И случается, у жены не только под глазом темнеет синяк... Между тем виновный умолял:

— Ну, что ты, отец... Ведь ничего не случилось... Да я ее пальцем никогда больше не трону...

— Сказано — бейте его! — проревел карлик.

Илаку уже собрался крикнуть: «Не могу!», но увидел, что Ифи с перепугу осторожно ударил кулаком в лицо провинившегося мужа. Тогда, отбросив колебания, он последовал примеру товарища. Однако начальнику показалось этого мало и, кликнув одного дружинника — рослого крепыша,— он бросил ему:

— А ну, Масичу, покажи-ка пример этим неженкам.

Дружинник, как хищный зверь, кинулся на провинившегося. Несчастная жертва падала под ударами и снова поднималась. Увидев, что из носа мужа хлынула кровь, жена с отчаянным воплем бросилась на колени перед грозным начальником.

— Довольно, отец, довольно!.. — взмолилась она, обхватив его ноги.— Мы ведь часто с ним деремся... Случается, и я его поколочу чем придется... Ну, а в этот раз он прибил меня, я его по глупости сама довела...

Начальник охотно выслушал ее мольбы и жалобы, но отменять наказание не собирался. Напротив, заметив, что дружинник устал и сдает, он велел «неженкам» сменить его. Однако им не долго пришлось бить несчастного — тот, потеряв сознание, упал замертво. Лицо его чудовищно вздулось и кровоточило, нос был разбит, глаза затекли, губы распухли. Перепуганная женщина, испуская жалобные вопли, на коленях доползла до безжизненно распростертого на земле тела. Кляня беспощадного начальника, она проливала слезы на раны мужа, словно желая их залечить.

Прежде чем все разошлись, начальник подозвал к себе двух молодых парней из Сайпуренды и сказал с угрозой:

— На первый раз я вас прощаю, вы еще новички. Но в следующий раз вы у меня узнаете, где раки зимуют.— Тут он кивнул в сторону безжизненно лежавшего тела.

Среди жалобщиков находился один человек, который все утро уступал свою очередь другим. Он выглядел бездельником, его выпуклые и бегающие глаза светились недобрым огнем. С терпением, мало вязавшимся с выражением его лица, он дождался, пока двор опустел, чтобы с глазу на глаз поговорить с начальником. Оба скрылись за дверью зала правосудия, откуда начальник через мгновение вышел с искаженным лицом, а его собеседник по-кошачьи неслышно выскользнул из дома.

Начальник не стеснялся бахвалиться перед дружинниками своими подвигами. Глаза его загорелись злобой, и, кликнув сержанта, он спросил:

— Знаком тебе гнусный старик, по прозвищу Хукумари? Тот, что живет здесь поблизости? Прихвати с собой четверку людей из охраны и приволоки ко мне старика. Мы пересчитаем ему ребра, этому гаду.

Сержант вернулся поздно ночью. Он был один. Начальник с пеной у рта принялся изрыгать проклятия и угрозы и, не слушая объяснений злополучного сержанта, приказал запереть его на всю ночь в камере «для взбучки».

Дружинников в Саукапанпе было много, не меньше сотни. Но не все были на месте. Половина из них отправилась с «поручением» в отдаленную провинцию. Спали они в двух просторных помещениях, или «конюшнях», как называл их начальник, на овчинах и попонах, принесенных из дому.

В ту ночь людей из охраны не тревожили. Но еще до рассвета затарахтела машина начальника. Не успело солнце позолотить нежную синеву горных вершин, как полутонка уже вернулась. В кузове в тесном кольце дружинников стоял человек с закрученными назад руками. Его огромное тело было согнуто в поясе и в коленях; на крупном костистом лице, обросшем щетиной, настороженно застыли глаза. Арестованного заперли в камере «для взбучки». Зловещий карцер помещался в углу заднего двора; о заключенном ничего не было известно до тех пор, пока поздно вечером Исмичу не получил приказ отнести ему кружку воды и миску похлебки. Когда паренек открыл дверь, в нос ему ударило невыносимым зловонием застоявшейся мочи и кала. В камере царил мрак, окна не было, теснота не давала арестанту возможности вытянуться на полу во весь рост. Лицо его было изуродовано побоями, на теле зияли раны. Ни стола, ни постели. Бедняга сидел прямо на полу, прислонясь к стене и вытянув ноги.

— Возьми, отец,— сказал Исмичу, и в голосе его послышалась щемящая боль,— здесь вода в кружке.

— Я ничего не вижу,— ответил заключенный. В самом деле, казалось, что на лице у него никогда не было глаз.

— Так протяни руку.

— Я не могу пошевелить рукой...

Исмичу с трудом напоил человека, поднеся кружку с водой к узкой щели, которая была когда-то человеческим ртом. Что же касается похлебки, то не было никакой возможности накормить ею несчастного человека — края миски не помещались в узком отверстии между вспухшими губами. Тут Исмичу услышал, что его зовут, и поспешил закрыть дверь камеры; все же он успел заметить, что стены ее сплошь забрызганы кровью — потемневшие пятна перемежались со свежими ярко-красными мазками. Когда и за что получил «взбучку» человек по прозвищу Хукумари? На этот вопрос Исмичу не находил ответа. За весь день никто не слышал никакого шума и не видел никакого движения внутри тюрьмы.

В сумерках пришла жена арестованного с котелком супа и кувшинчиком чичи. Старая, простая и некрасивая женщина. Не слишком беспокоясь, она попросила разрешения увидеться с мужем. Ей ответили, что никто, кроме начальника, не вправе разрешить свидание, а он как раз в отъезде. Женщина заплакала, но дружинник поспешил сказать, что ей, мол, нечего огорчаться, что может случиться с ее мужем, подержат два-три дня да и выпустят. Женщина утерла слезы, отдала дружиннику котелок с похлебкой и чичу для мужа и побрела домой. Не успела она скрыться из виду, как дружинник принялся уписывать похлебку, запивая ее чичей и сопровождая свое занятие прибаутками, от которых у парней из Сайпуренды защемило сердце. Эти прибаутки на языке кечуа в общем означали: «За здоровье Хукумари».

На четвертые сутки ночью капрал отобрал четырех парней из охраны и, раздав им лопаты и кирки, повел в загон. Там в углу он велел им вырыть яму. Капрал был добродушным и общительным человеком. Пока парни трудились над каменистой землей, он, не дожидаясь расспросов, болтал о зловещих событиях, происходивших в стенах тюрьмы.

— Не думайте, что вы тут копаете колодец или шахту. Объяснять долго не приходится. И без того понятно. Это могила; таких могил мы уже немало вырыли в загоне. Да вы, может, сами догадываетесь, что роете могилу для Хукумари, он ведь сегодня помер. Хоть он был здоровяком, но больше четырех дней не выдержал. Другие дольше выдерживают. Бедняга до последней минуты твердил, что не виновен. Но донос есть донос. Его видели в городе, когда он нес ягненка в дом хозяина. По его словам, он нес ягненка на ярмарку, а хозяин подошел и купил, но не смог взвалить его себе на плечи, и тогда крестьянин взялся отнести к нему в дом проданное животное. Кто разберет, правду ли он говорит, может, это так, а может, и не так. Ясно одно — люди видели, как он вошел с ягненком в дом, следом за ним хозяин, а вышел он оттуда только несколько часов спустя. Спрашивается, что он делал столько времени в доме хозяина? Он уверял, будто разделывал тушу — не даром, мол, а за плату. Но ведь это означает связь с помещиками, измену нашему делу. Бедняга дорого заплатил за свой проступок.

Когда могила была вырыта, те же четверо парней опустили в нее труп. Потом их позвали к начальнику, который принялся их расспрашивать обо всем понемногу, видно, хотел выведать, как они смотрят на такое дело. Парни не смогли скрыть, что подавлены происшедшим. По счастью, начальник спешил.

— Так мы караем изменников, запомните,— бросил он кратко.

На другой день рано утром пришла вдова.

— Мне снился дурной сон, боюсь, не случилось ли чего с моим мужем,— сказала она охранникам.

Тут появился начальник в своей кожанке с револьвером за поясом. Завидев женщину, он выпалил ей прямо в лицо:

— Твой муж умер и похоронен, он предатель! Не вздумай здесь устраивать историй. Не то придется и тебе пересчитать ребра. Убирайся и держи язык за зубами.

Словно под тяжестью ноши, внезапно обрушившейся ей на плечи, женщина пошатнулась, колени ее задрожали. В широко раскрытых глазах, исполненных ужаса и тупо уставленных в землю, не было ни слезинки. Она долго молча стояла, потом повернулась и побрела прочь, повторяя хриплым шепотом:

— Убийца!.. Убийца!.. Убийца!..

Пройдя несколько шагов, она присела на обочину дороги, спустила ноги в канаву и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Она жалобно причитала, называя мужа своим единственным другом и защитником; осталась она без него одна-одинешенька, и впереди ее ждут одно лишь горе, страдания и голод. Горькие жалобы доходили до слуха охраны. Начальник успел уехать, и один из дружинников, обозлившись, стал гнать женщину. Но она в ответ только кричала, называя его мошенником, негодяем, убийцей. Когда он замахнулся на нее, грозясь прибить, ей пришлось уйти, но, убегая, она продолжала выкрикивать:

— Убийцы, вы не дали мне даже поплакать над телом мужа... Убийцы!.. Убийцы!..

В это время с другой стороны дороги показались крестьяне. Добежав до казармы, они, с трудом переводя дыхание, сказали, что им надо немедля увидеть начальника. В соседнем селе в трактире видели помещика Киспе Вела. В свое время слава об этом помещике гремела по всей долине. Еще более скупой и жадный, чем генерал Кастильехо, он отличался неслыханной жестокостью, на его совести было немало крови, местные индейцы дрожали при одном его имени. После земельной реформы его долго, но безуспешно разыскивали. Теперь, когда он появился в городе, настало время свести с ним счеты. В подобных случаях Родас Плата был незаменим. Не трогая дружинников, он велел двум новичкам из охраны поднять всех крестьян из поместья, чтобы окружить не только трактир, но и соседние дома, а то птица улетит. Все произошло, как было приказано, но захватить добычу живьем оказалось не так-то просто. Два молодых парня из охраны не смогли справиться с толпой крестьян, когда им в руки попался некогда грозный и беспощадный помещик. В памяти индейцев свежи были воспоминания о жестоких побоях, о захваченном, якобы за потраву, козленке, об изнасилованной сестре, дочери или жене. В сердце каждого с неудержимой силой вспыхнула жажда мести, каждый хотел отплатить за незаслуженные обиды. Негодяя выволокли на улицу, а он, всхлипывая, как женщина, умолял о пощаде и, ползая на коленях, пытался обнять ноги, которыми его били. На улицу высыпали соседи, но не нашлось никого, кто бы вступился за помещика. Все хорошо знали, как опасны разъяренные индейцы.

Пленник не долго мучился. На дне высохшего ручья чей-то сокрушительный удар свалил его с ног, и голова его гулко ударилась о камень. Он неподвижно застыл, лицо его превратилось в бесформенную кровавую маску, одежда висела клочьями. Он был мертв. Парни из охраны приказали поднять тело. Но какой-то старик сорвал с себя пояс и повелительно крикнул:

— Потащим, как собаку!

Быстро связали несколько кушаков вместе и скрутили узлом руки и ноги убитого. Еще недавно всемогущий повелитель, он превратился в ничто, а бывшие рабы волокли его, словно отвратительную падаль, по дорожной пыли до Саукапанпы. Завидев это шествие, начальник вскочил как ужаленный и разразился проклятиями. Впрочем, он так же внезапно успокоился и велел отнести покойника в его бывший дом в поместье. Когда толпа с трупом исчезла из виду, начальник воскликнул:

— Ладно, все к лучшему. Так и надо поступать с этими дьяволами!