Фортуна, женщина сдержанная и рассудительная, обладала замечательным качеством: умением глубоко сочувствовать мужу, когда у него случалась беда. Поняв, в каком состоянии он вернулся, она остереглась высказать недовольство или огорчение. От нее не укрылись следы страдания на его лице и нотки усталости в голосе. Боясь быть назойливой, Фортуна не задала мужу ни одного вопроса и принялась с оживлением выкладывать все деревенские новости: на днях скончался дядя Фирме, свекр Антули, Микула похитил Асунту, дочь вдовы Беники, и никто не знает, где она сейчас. Какой-то ловкий вор увел двух лучших волов из поместья Кастильехо, их уже искали, искали, но до сих пор не нашли; у Маури, сына дяди Баути, отобрали участок, и ходили слухи, будто он с семьей ушел на шахту.

Фортуна продолжала болтать, но было ясно: она делала это лишь затем, чтобы скрыть свою горечь.

Разумеется, от внимания Туми не ускользнуло настроение жены. Ему не терпелось поскорее излить перед ней душу и рассказать о беде, которая стряслась с ним на прошлой неделе в городе, но он молчал, боясь вконец расстроить жену. Решив, однако, что так или иначе надо объяснить свое столь раннее возвращение, он повторил слова, сказанные им по дороге домой дяде Фили, и добавил, что скудного заработка ему едва хватило на еду и на проезд в грузовике. Фортуна смолчала, только в ее взгляде Туми прочел глубокую и сдержанную тревогу.

Когда настало время спать, Туми хотел было выйти в корраль, чтобы не раздеваться на глазах у жены. Однако из этого ничего не получилось. Фортуна долго возилась, раскладывая по местам домашнюю утварь, и Туми, улучив момент, когда она стояла к нему спиной, решил не мешкая улечься, но едва он снял штаны, как Фортуна обернулась и вмиг заметила на его ногах вздутые багровые полосы.

— Что с тобой? — ужаснулась она.— Что случилось, скажи мне, что случилось?

Туми ничего не оставалось, как рассказать о происшедшем.

*

Но прежде, чем передать рассказ Туми, познакомимся с жизнью этого скромного человека. Он родился в долине, в имении известных помещиков — Сетина. Детство он провел, как и все крестьянские парнишки, в поле и на лугу, где паслись овцы и упряжка волов, принадлежавших родителям. Он был еще совсем мальчонкой, когда скончался отец, насмерть забитый надсмотрщиком Манельсину Монтеснос, который прославился во всей округе беспощадной расправой с мелкими арендаторами. И Туми, заняв место отца, стал батрачить в поместье: отрабатывал накопившиеся долги, кормил семью. Ему тоже выпало на долю испытать порку, всякого рода обманы и издевательства. Но вскоре Туми довелось стать свидетелем того, как молодые арендаторы, вернувшись с войны в Чако, отомстили надсмотрщику. Размозженная топором голова негодяя пугала своим зловещим видом. Но на место убитого пришли новые надсмотрщики. В имении не раз сменялись хозяева, и наконец его разделили. Самый лучший и большой кусок достался Кастильехо, генералу в отставке, снискавшему себе славу подвигами в Чако. Он назвал свое имение «Сайпуренда». Там находился и участок Туми. В двадцать четыре года молодой крестьянин женился. В хижине появился уже четвертый ребенок, когда хозяин отобрал у семьи землю.

Такого помещика, как Кастильехо, еще не знавали в долине. Даже самые старые батраки не видели на своем веку подобного хозяина. Генерал жил в городе, но регулярно, дважды в месяц, наезжал в имение для проверки полевых работ. Владелец крупного состояния, он ездил в грузовике вместе с индейцами и метисами в потрепанном, засаленном костюме, без багажа. В деревне его поджидал очередной надсмотрщик с оседланной по всем правилам лошадью. Генерал запрещал расходовать продукты из поместья. На обязанностях понго[^2], кроме всего прочего, лежала забота о питании помещика, а все знали, что генерал не удовлетворялся легкой закуской: он требовал курицу, кролика, отборный картофель, хороший хлеб и кувшинчик первосортной чичи. Хлеб и чичу доставали в деревне. Но особенно генерал любил яйца всмятку, они составляли его постоянный завтрак. По этому поводу батраки рассказывали один случай; правда, достоверность его весьма сомнительна, но он так забавен и настолько ярко рисует необычный характер нашего героя, что стоит его вспомнить. Однажды, в один из своих наездов в деревню, генерал столкнулся у себя в усадьбе с изможденным стариком понго, страшно отощавшим; казалось, он совсем отвык от еды. Обычно слуги вносили утром генералу чугунок с яйцами, залитыми горячей водой, и шли управляться с другими делами. Но старик, о котором идет речь, и не думал уходить: застыв у генеральского стола и скрестив руки на груди, он не отрываясь смотрел на хозяина, с наслаждением поедавшего яйца. Покончив с завтраком, генерал с удивлением заметил, что тощий слуга смотрит на него голодными, жадными глазами. Неожиданно разжалобившись, генерал великодушным движением протянул бедняге чугунок с водой и сказал: «На, любезный, возьми-ка бульон: ведь это самое питательное». Вот и вся история, рассказанная и приукрашенная индейцами из поместья Кастильехо и дошедшая до других деревень в долине, где счастливого обладателя Сайпуренды стали звать с той поры не иначе, как «Питательный бульон». Эта кличка распространилась потом на всех, чьи сундуки по милости божьей ломились от денег.

Кастильехо был ревностным почитателем денег. Деньги для него были не менее священны, чем причастие для верующего. Он собирал их с трепетным благоговением и прятал в сундуки, оберегая как зеницу ока. И эти деньги уж больше никогда не видели света божьего. Скупясь тратиться на кухарку, он брал с собой понго даже в город. Каждый батрак должен был служить хозяину неделю в городе, неделю в поле. Для стола привозились припасы из деревни: кукуруза, пшеница, картофель, яйца. Покупалось только мясо, по килограмму в неделю, да пряности для приправы пресной пищи.

К сбору урожая хозяин относился с неумолимой строгостью. На его полях не оставалось ни початка кукурузы, ни колоска пшеницы. Более того, хозяин следил, чтобы батраки подбирали на гумне все до последнего зернышка. В самые неурожайные годы он выжидал, когда цены возрастут до предела, и лишь тогда продавал хлеб. Если по каким-нибудь причинам цены не вздувались, все знали: помещик оставлял в амбарах собранный урожай до следующего года, не страшась ни моли, ни долгоносиков.

Единственно, что батраки ценили в генерале, это его неприязнь к управляющим. Он обходился одними надсмотрщиками, которые знали толк в полевых работах и рьяно защищали интересы помещика. Однако надсмотрщики никогда не бывали такими беспощадными и алчными, как управляющие. А с непомерной требовательностью генерала в работе и его крутым нравом индейцы кое-как мирились. В дни наездов генерал обращался с ними, как с солдатами, поддерживая в имении казарменную дисциплину и заставляя батраков работать от зари до зари. Генерал не брезговал даже бичом, сажал провинившихся в карцер или заставлял стоять всю ночь напролет. Зато в остальные дни крестьяне пользовались относительной свободой и лишь старались не прогневить надсмотрщиков; с наступлением ночи они чувствовали себя совсем свободно. Таким образом, жизнь здесь стала более сносной, чем во времена Сетины.

Туми служил у генерала Кастильехо в течение ряда лет. Он не выделялся среди других, если не считать могучего сложения и того усердия, с каким он выполнял порученную работу. Впрочем, это не помешало ему, подобно другим, познакомиться и с бичом хозяина, и с ночным стоянием, и с карцером. Чтобы подвергнуться каре, особой вины не требовалось. Хозяин зорко следил за каждым движением батраков. Стоило лишь на миг отвлечься или немного отстать от других, как на провинившегося тут же обрушивался бич. Малейший промах, малейшая неточность в исполнении повседневных обязанностей или приказаний генерала служили поводом к наказанию. Туми тоже случалось попадать впросак. Однажды во время окучивания кукурузы он вдруг уставился на шрамы генерала, огромные, глубокие шрамы, покрывавшие половину его лица. Стоял очень ветреный и солнечный день. Лицо генерала было освещено ярким солнцем, тучи пыли поднимались с земли, и генерал то и дело корчил такие смешные гримасы, что Туми не мог удержаться от смеха. На беду генерал в этот миг посмотрел в его сторону. Он не сказал ни слова, но ночью надсмотрщики стащили Туми с постели — ни дать ни взять казарма — и поволокли в усадьбу, где беднягу заставили простоять почти до утра. В другой раз чича, купленная им в деревне, пришлась генералу не по вкусу, заплатил тремя ночами карцера, кишевшего клопами и тараканами.

И все же Туми не мог пожаловаться на свою судьбу. Он жил, пожалуй, даже лучше других. Клочок земли, доставшийся жене в наследство, служил семье немалым подспорьем. К тому же Фортуна не сидела сложа руки, она пряла, ткала, разводила кроликов и кур, замешивала кукурузную муку для кабачка, где торговали чичей. А то отправлялась в город на ярмарку продать шерсть, яйца, пару кроликов или кур. К вечеру она возвращалась домой с одеждой и лакомствами для детей. Такие дни были поистине замечательными: отец с утра шел на работу, а дети, оставшись одни в доме, веселились, не зная удержу. Они лазали на деревья, срываясь, падали с веток, прыгали через плетень, дрались, носились по дорогам, плескались в лужах — словом, развлекались как могли. Проголодавшись, они заглядывали в чугунок и находили там еду, оставленную матерью. Потом снова принимались за игру. Но под вечер их охватывало беспокойство. Вот-вот придет мать, и тут ей разом бросится в глаза разбитый кувшин и сломанная ветка персикового дерева, да и цыплят она не досчитается. Конечно, можно соврать, будто цыпленка унес орел, но как быть с кувшином? Обычно мать возвращалась с большим мешком за плечами. Если, по счастью, отец приходил раньше или вместе с ней, он старался смягчить гнев матери и спасти детей от порки; во всяком случае, в его присутствии им не так доставалось. За наказанием следовала награда. Мать развязывала мешок и вытаскивала витую булку, облитую глазурью, инжир, бананы и прочие сладости. Да, такие дни были для ребятишек настоящим праздником.

Так жил Туми с женой и детьми, пока во время одного карнавала не стряслась беда. Год выдался удачный, дожди выпадали часто и ко времени, урожай обещал быть на славу. Люди воспряли духом и решили на радостях как следует повеселиться. Даже хозяин и тот против ожидания расщедрился на целый мешок кукурузы, чтобы угостить работников чичей. На этом карнавале батраки в первый и последний раз получили чичу в усадьбе генерала. Может, это было бы и не в последний раз, не случись одна история, в сущности безобидная, но закончившаяся весьма печально.

Туми уже давно не ходил на карнавалы. В праздники он усердно работал на арендованном участке и на своем клочке земли. Но в тот год родственники и друзья уговорили его принять участие в общем веселье. Собиралась компания семейных людей. Компания спокойная, серьезная, отнюдь не помышлявшая распевать песни. Все шло гладко, пока крестьяне не очутились в усадьбе. К этому времени все уже изрядно выпили и кое-кто был пьян. Генерал, усевшись во дворе в тени акаций, тоже пил в кругу семьи и друзей. Раздались песни, пошла по кругу чарка. Кому-то из индейцев взбрело на ум затянуть куплет, который он слышал несколько лет назад в деревне. Певец и не подозревал, что содержание песни может быть оскорбительно; правда, речь шла о генерале, но в голове крестьянина шумело от выпитой чичи, а в песне, право же, не было ничего худого.

Явился генерал —

Грудь в золоте медалей,

А на лице печать

От жениной ладони.

Все с восторгом подхватили. Слушатели дружно смеялись и хлопали. Певцы не заметили, как исказилось лицо генерала, они радовались, что потешили гостей, и, когда одна из сеньорит попросила повторить куплет, охотно исполнили ее просьбу. Ту же песню они распевали и в других домах.

Туми отнюдь не был зачинщиком в этом деле. Песню он знал и прежде, но запамятовал, а услышав ее вновь, подхватил без всякого злого умысла.

Компания гуляла до поздней ночи, распевая песни и подкрепляясь чичей. На другой день понго рассказывал, что генерал поссорился со своими гостями и тем пришлось в полночь укатить домой на своих автомобилях. Причиной скандала послужила злополучная песня. По словам слуги, генерал рано утром ушел в город, пообещав вернуться в полдень.

Компания друзей ходила из дома в дом. Хозяева разрешают индейцам гулять по праздникам два дня подряд. Разумеется, лишь в конце недели, чтобы полевые работы не пострадали. На второй день праздника, в воскресенье, «генеральский» куплет повторялся сотни раз, и не только компанией Туми, но почти всей деревней. Уж очень он пришелся по душе крестьянам.

В понедельник утром, с первым криком петуха, когда Туми, не протрезвившись как следует, еще лежал в постели, в дом к нему ввалились незваные гости: два полицейских из города. Фортуна заголосила,— ее мужа схватили и поволокли в усадьбу, куда уже согнали всю вчерашнюю компанию. Оттуда мужчин отправили в сельскую тюрьму. Женщины, неся за плечами узелки с едой, плелись сзади, орошая дорогу слезами.

В тюрьме арестованных встретил заместитель префекта собственной персоной. Он обратился к ним с отеческой мягкостью, и бедняки, не привыкшие к такому обращению, разом приободрились. Заместитель префекта назвал это дело пустяковым, но выразил желание узнать, откуда индейцы выкопали «этот куплетец» и кто первый его затянул. Арестованные поверили в искренность начальника и охотно сообщили, что куплет они впервые услыхали в городе много лет назад. Потом дядя Хасу поспешил добавить, что он в тот день хватил лишнего и просто не обратил внимания, кто затянул песню, и, наконец, в песне ведь нет ничего обидного, она как две капли воды похожа на сотни других. Остальные повторили то же самое. Начальник ничего не возразил и распростился с ними с прежней благосклонностью. Их заперли в темный карцер, и день они просидели без пищи, без воды, но на допрос их тоже не вызывали, и к ним никого не пускали, даже жен. Ночью, когда в тюрьме все уснули, их одного за другим выволокли во двор и, не сказав ни слова, жестоко избили. На другой день снова не дали ни пить, ни есть, на допрос тоже не вызывали. Сидя в темном карцере, бедняги говорили о нужде, которую, должно быть, терпят их жены, о голодных ребятишках, наконец о перенесенных побоях. Но никому и в голову не приходило докапываться, кто первым затянул злосчастную песню. Возможно, они не понимали, что песня послужила причиной всех бед, но так или иначе никто не упоминал об этом пустяке. Возможно, сам виновник не был достаточно уверен в своем проступке. Каждый из них знал сотни песен, и никто не мог сказать с достоверностью, кто же был запевалой. А может быть, объединенные чувством солидарности, они не желали взвалить на одного общую вину.

В следующую ночь их избили, пожалуй, еще сильнее, чем накануне. Словно сговорившись, они и на другой день не вспоминали о куплете; день прошел снова без воды, без пищи, без свиданий с родными. На третью ночь за ними пришли раньше обычного и по одному ввели в залитый светом зал. Там за большим столом с распятием, возвышавшимся между двумя горящими лампадами, сидели заместитель префекта и прочие лица. В конце стола пристроился зловещего вида человек, державший в руках толстую железную палку. Первым вошел Туми. Когда он очутился перед распятием, внезапный ужас сковал его. Но затем, собравшись с духом, он ответил на град вопросов то же, что и раньше. Железная палка обрушилась на него, страшные удары посыпались один за другим. Но Туми никого не выдал. Дядя Хасу вошел сразу же после Туми, которого уволокли жандармы. Дядя Хасу смалодушничал и всю вину взвалил на самого себя. Остальные четверо поступили так же. В итоге оказалось пять зачинщиков. Заместитель префекта оправдал пятерку сознавшихся и обвинил Туми. В результате Туми был осужден и отправлен в Чапаре в колонию для преступников, остальных освободили. Но никто из них уже не вернулся на старое место — их участки перешли к помещику.