Через четыре дня Федор Максимов уезжал из станицы. Мать снарядила его в далекую дорогу: уложила в чемодан поглаженное белье, испекла пышек, пирогов, в вещевой мешок насыпала сушеных яблок.

— Угостишь там наших, Феденька,— всхлипывая, наказывала она,— кажному в радость будет хоть крохотку своего спробовать...

На пристань собрались все, кроме Тимофея Степановича, который ушел на рассвете и сказал, что увидится с сыном на Дону.

— Председатель посылает батю сдавать зерно на элеватор, так они еще с вечера готовились,— объяснила Федору сестра.

Когда пароход отвалил от пристани и, развернувшись на излучине, пошел вдоль правого берега вниз, стоящий на палубе Федор увидел плывущую по реке вереницу баркасов.

Загруженные зерном баркасы, вздымая белую пену, легко неслись по течению, и над ними дружно взлетали весла крепких гребцов.

Федор подошел к борту, снял фуражку и помахал ею, но баркасы были очень далеко, и он уже не смог среди других людей разглядеть своего отца.