Дамиан находит меня вечером, когда зал давно пуст, а я всё сижу на ступенях у входа в судебную палату, потому что домой идти сил нет.

Он садится рядом. Не рядом-рядом, а как садятся, когда весь год держали между собой стену и не знают, что теперь с ней делать.

— Ты отдала мои деньги на богадельню, — говорит он. — Не спросив.

— Отдала. — Я смотрю на пустую площадь. — Сердитесь?

— Нет. — Он молчит. — Я стоял у стены и слушал, как ты просишь короля вернуть чужим людям чужие дома, а после кормить безумных на мои гронны, и думал: вот, весь год я держал тебя за счетовода. За человека, что считает выгоду лучше всех. А ты при полном дворе взяла и не сосчитала себе ни монеты.

— Сосчитала, ваша милость. Просто в другую книгу. — Я растираю холодную руку. — Есть приход, что не серебром меряют.

Он берёт эту руку в свои, ту, что мёрзнет, и держит, и от его ладоней по ней снова идёт тепло, как тогда, в нижней зале.

— Я боялась этого разговора весь год, — говорю я, глядя на площадь. — Больше суда, больше Скейна, больше нижней залы. Суд я знала, как выиграть. А это — нет.

— Оттого что тут не выигрывают, — говорит он. — Тут либо есть, либо нет.

— Оттого и страшно. — Я усмехаюсь, и усмешка выходит кривая. — Я умею только то, где считают. Приход, расход, кто кому должен. А тут считать нечем. Тут либо шагнёшь, либо нет, и никакая книга не подскажет, верный это ход или гиблый.

Он молчит, давая мне договорить, — он и это умеет, редкий человек.

— Знаете, что я поняла в нижней зале, ваша милость? — говорю я. — Пока моё тепло уходило по нитке в вас и я стыла, у меня в голове была одна ясная мысль, ясней всех, что были за год. Не «сколько он возьмёт». Не «выживу ли». А «хорошо, что это ему, а не в землю». Вот и весь мой счёт. Я год искала, где у меня уязвимое место, вместе со Скейном искала. А оно всё это время лежало у меня на коленях, истекая кровью из девяти дыр.

Мы долго молчим.

— Всё кончилось, — говорит он наконец. — Скейн под приговором. Откупа вернулись. Дом Вардис снова богат, впервые за двадцать лет. Я утром считал доходы по возвращённым трактам и поймал себя на том, что считаю их твоим способом. Столбиком, по строке.

— Дурная привычка, — говорю я. — Заразная.

— Талия. — Он поворачивается ко мне, и я слышу по голосу, что сейчас будет то, ради чего он меня искал. — Год назад я купил тебя у настоятельницы за долю в откупе. Счётную девчонку, чтобы навести порядок в книгах. Я тогда не знал, что покупаю.

— Обузу, ваша милость. Тяжбу, пожар, королевский суд и девять стрел в спине. Плохая была сделка.

— Лучшая в моей жизни. — Он говорит это просто, без нажима, и оттого веришь. — Метка появилась в первую же ночь, помнишь. И весь год я делал вид, что её нет. Для всех. И для тебя. Оттого что метка — это не выбор. Её выжигают, не спрашивая. А я насмотрелся, как берут не спрашивая: тебя брала мачеха, обитель, Скейн. Я не хотел стать в этот ряд. Не хотел быть ещё одним, кто взял тебя, потому что так вышло.

Я сижу очень тихо. Про это мы не говорили ни разу за весь год, обходили, как обходят прорубь.

— И вот теперь всё кончилось, — говорит он. — Скейна нет. Долга нет. Ты свободна, Талия, по-настоящему, впервые за этот год. Тебе не нужен ни мой меч, ни моё крыло, ни мои деньги, ты доказала это при короле. Метка выжжена, её не свести, но жить с ней врозь можно, люди живут. — Он смотрит на пустую площадь. — Поэтому я не стану просить тебя остаться по метке. По ней ты уже связана, а связанного не спрашивают. Я спрошу иначе.

Он поворачивается ко мне.

— Останься не потому, что нитка тянет. Останься потому, что выбрала. А если не выберешь — я отпущу, и метка меня не удержит, я найду, чем её заглушить. Ты не будешь женой во владении. Ты вообще не будешь ничьей. Ты будешь своя, как та девочка, которой ты нынче это пообещала. И если своя ты захочешь ко мне — приходи. А не захочешь — я переживу. Двадцать лет пережил, переживу и это.

Я долго молчу. Площадь перед нами синеет, зажигают первые фонари.

— Знаете, ваша милость, — говорю я наконец, — что во всём этом самое трудное?

— Что.

— Что вы правы. — Я поворачиваюсь к нему. — Метка — не выбор. Я её ненавидела весь год ровно за это. За то, что кто-то решил за меня, кого мне спасать, к кому тянуться, за кем идти сквозь стену. Меня всю жизнь выбирали другие, и я поклялась, что больше никто. А тут — след на коже, и он выбрал за меня. Я боялась, что если останусь, то не пойму: я это или нитка.

— И?

— И вы только что развязали мне руки, — говорю я. — Вы отпустили. Сказали: уходи, метка не удержит. Значит, если я теперь остаюсь, то это уже не нитка. Это я.

Он не двигается. Ждёт.

— Я считала весь год, ваша милость, — говорю я, и голос всё-таки садится, и я его не выправляю. — Приход, расход, кто чем платит. И под конец свела один счёт, который прятала от себя дольше всех. Когда в нижней зале я отдавала вам своё тепло по метке и уходила в холод, мне не было страшно. Первый раз за весь год не было. Я думала: пусть берёт сколько надо. Так не думают про обузу и про сделку. Так думают про своё. — Я беру его руку сама, той, что мёрзнет. — Я выбрала, Дамиан. Не нитка. Я.

Он берёт моё лицо в ладони, и они горячие, и я подаюсь навстречу, и на этот раз никто не роняет руку на полдороге.

Он целует меня на пустых ступенях королевской палаты, при первых фонарях, и метка на запястье вспыхивает теплом, ровным, спокойным, будто наконец улеглась. И я впервые за весь год не считаю, сколько это тепло стоит и когда за него придётся платить.

Оно ничего не стоит. Оно просто моё.

Домой мы идём пешком, через синий вечерний город, и Мила семенит между нами, держа обоих за руки, и без умолку спрашивает, правда ли, что дракон, и правда ли, что богадельню будем открывать, и можно ли ей завести кошку.

— Кошку можно, — говорит Дамиан серьёзно.

— А считать ты меня тоже будешь учить? — спрашивает она у него. — Или только она?

— Считать — она. — Он косится на меня поверх её головы. — Я в этом деле подмастерье. Меня саму недавно выучили.

Мила довольна. Она вышагивает между нами и рассказывает Дамиану про засовы, по которым в темноте узнавала двери, а он слушает так внимательно, будто ему докладывают о состоянии откупов.

Я иду рядом и думаю о том, что год назад по этому самому городу меня везли в закрытой карете в обитель, и я считала повороты, чтобы знать, откуда меня увезли. А теперь я иду по нему пешком, свободная, при своих, и считать повороты незачем: мне больше не надо знать дорогу назад.

Дом, куда мы приходим, уже не тот наёмный, где нас держала корона. Пока шёл суд, Дамиан выкупил обратно старый столичный особняк Вардисов — тот, что продали ещё при его отце, в первый голодный год. Он ничего мне об этом не сказал заранее, и я узнаю дом только по гербу над воротами: дракон и три соляных бруска.

— Вы его вернули, — говорю я, останавливаясь.

— Сегодня утром. На возмещение. — Он открывает калитку. — Первое, что я купил на королевские деньги. Отец продал этот дом, чтобы протянуть ещё год. Я двадцать лет проходил мимо него, когда бывал в столице, и не заходил. А нынче зашёл.

Внутри пусто и гулко: мебель ещё не свезли, в комнатах пахнет нежилым, и наши шаги отдаются под потолками. Мила сразу убегает считать двери, и слышно, как она носится по этажам и кричит, сколько их. Мы стоим в пустой зале, где когда-то, должно быть, принимали гостей, а теперь только лунный свет лежит на голом полу квадратами от высоких окон.

— Пусто, — говорю я.

— Пусто, — соглашается он. — Обставим. — И, помолчав: — Вдвоём.

Я обхожу залу, трогаю холодные стены, подоконники, и вдруг понимаю, что впервые за весь год стою в доме, из которого меня никто не увезёт. Не в келье. Не в наёмных комнатах. Не в чужом подворье. В доме, который наш, потому что мы оба его выбрали: он — выкупил, я — вошла.

Так, Талия. Сведи последний счёт за этот год.

Отец отомщён. Дом Хартвудов очищен от чужой лжи. Дом Вардис поднят из руин. Скейн под приговором, обители по всему королевству вскрыты, женщины на воле. У тебя есть имя, дело, девочка, что зовёт тебя своей, и дракон, которого ты выбрала сама, не по метке.

Всё сошлось, Талия. Первый раз в жизни у тебя сошёлся счёт, где приход больше расхода.

Осталась одна незакрытая строка. Но она хорошая. По ней не платят. По ней живут.