Весь зал ждёт, что я попрошу денег.

Я вижу это по лицам. Купеческая дочь, год воевавшая с первым домом юга, получила слово от короля при полном собрании — сейчас она назовёт сумму. Лорды на скамьях прикидывают, во сколько я себя оценю. Кто-то уже прячет усмешку.

— Первое, ваше величество. — Голос держу ровным, потому что зал большой, а сказать надо так, чтобы дошло до последней скамьи. — Обители вы велели взять под дознание, и это верно. Но дознание кончится, а женщины останутся. Те двадцать две, что мы вывезли, и те, что найдутся в других домах. У кого-то отняли имя, у кого-то дом, у кого-то и то и другое. Госпожа Ольм подписала бумагу, по которой её деверь три года владеет её домом. Бумага у нотариуса, всё по закону. По закону дом теперь его.

— И чего вы просите?

— Чтобы такие бумаги считались недействительными, ваше величество. Все. Подпись, взятая у запертого человека за обещание воли, — не подпись. Это то же, что подпись Дамиана под кандалами, которую мессир Атрел приобщил к делу как улику, а не как договор. Пусть корона объявит: всё, что отписано из обители под неволей, возвращается тому, кто отписал. Дома, наследства, опеки. — Я обвожу глазами скамьи. — Здесь, в этом зале, сидят и те, кому это невыгодно. Я знаю. Оттого и прошу вслух, при всех, чтобы после нельзя было тихо замять.

По залу проходит движение. Кое-кто из лордов перестаёт усмехаться.

— Дозвольте, ваше величество. — С одной из передних скамей поднимается лорд, немолодой, в дорогом, и я вижу по лицу, что говорить он собрался не из жалости к вдовам. — Просьба девицы благородна, спору нет. Но помыслите о последствиях. Ежели всякую бумагу, подписанную в обители, объявить недействительной, что станется с добросовестными покупателями? Иной купил дом честно, у нотариуса, не зная, откуда он взялся. Разорите невинных.

— Невинных, — повторяю я. Он не ждал, что ему ответят, и умолкает. — Сударь, я год читаю чужие книги и научилась узнавать, где кончается «не знал» и начинается «не хотел знать». Человек, что купил у деверя дом его невестки за полцены, покуда невестка сидит живая за глухой стеной, знал. Полцены — это и есть цена молчания. За честный дом платят полную. — Я оглядываю скамью. — А кто и вправду купил не ведая, тому корона возместит из имущества виновных. Из того самого, что нынче отходит в казну. Невинный не потеряет ни гроша, сударь. Потеряет тот, кто платил полцены и знал за что.

Лорд садится. Он смотрит на меня так, как весь этот год на меня смотрели те, кому я перекрывала кислород: с той особой неподвижной злостью, что дороже любой похвалы. Я запоминаю его лицо. Кажется, у нас с ним ещё будет о чём поговорить, когда мессир Атрел доберётся до нижних строк.

Король наблюдает за этим, не вмешиваясь, и я понимаю: он нарочно дал лорду встать. Он смотрел, устою ли. Устояла.

Король молчит, глядя на меня, потом коротко кивает писцу.

— Пишите. Всякая передача имущества, совершённая лицом, содержавшимся в обители против воли, ничтожна и подлежит возврату. Дознание мессира Атрела проверит каждую. — Он поворачивается ко мне. — Это дорого мне обойдётся, девица. Половина зала теперь ваши враги.

— Половина зала стала моими врагами час назад, ваше величество, когда открылась чёрная книжица. Я всего лишь не даю им забыть об этом.

Тень чего-то похожего на усмешку проходит по тяжёлому лицу короля.

— Второе, — говорит он.

Вот тут я делаю паузу. Не для красоты. Оттого что второе я никому не говорила, даже Дамиану, и оно мне самой далось трудно.

— Второе — про тех, кому дом уже не поможет, ваше величество. — Я гляжу на него прямо. — Есть женщины, из которых вынули всё. Годами, тихой комнатой, добрым платьем и ложкой каши. Их не вылечить, лекарь сказал мне это сам. Такой была мамаша Сольвейг, которую вы нынче видели. Ей некуда возвращаться, а если и есть куда, она этого уже не поймёт. Родня от них отказалась давно, оттого их и свезли. Я прошу для них не воли. Воля им теперь без пользы. Я прошу дома. Настоящего. С теплом, с едой, с людьми, которым за них платят не чужие благодетели, а корона, и которых корона же проверяет. Не обители. Богадельни, что на виду, а не за глухой стеной.

— И кто будет их держать?

— Я, ваше величество. — Я говорю это и сама слышу, как странно оно звучит в этом зале. — На возмещение, что вы нынче присудили дому Вардис, я, с дозволения лорда Вардиса, открою один такой дом. Первый. Открытый, с книгами, которые всякий вправе прочесть, и с описью, которую я подам мессиру Атрелу помесячно, как подавали свои книги те, кого мы судим. Разница будет одна, ваше величество, и вся она в книгах. У тех приход стоял на смерти. У этого будет стоять на жизни.

В зале очень тихо.

Я оборачиваюсь к дальней стене, где стоит Дамиан, потому что про его возмещение я говорю впервые вслух и без спросу.

Он не сердится. Он смотрит на меня через весь зал, и в лице у него то, чего я не видела ни разу за весь этот год на людях: он не прячет.

— Дом Вардис даёт на это средства, ваше величество, — говорит он громко, чтобы слышали все. — И даёт охотно. Мой отец держал мою мать за стеной из любви и страха, и она за той стеной задохнулась. Я хорошо знаю, чем кончаются тёплые комнаты. Пусть будет хоть один дом, где стена не запирает, а греет.

Король переводит взгляд с него на меня и обратно, и я вижу, что он, повидавший на своём веку всё, складывает нас двоих в уме — дракона и купеческую дочь — и приходит к тому же, к чему год назад пришёл Скейн за своим столом.

Но король не Скейн. Он не говорит этого вслух.

— Пишите и это, — роняет он писцу. — Дом призрения под королевской рукой, ведёт госпожа Хартвуд, средства от дома Вардис, отчёт мессиру Атрелу. — Он откидывается на спинку. — Странная вы просительница, девица. Вам дали слово перед всем двором, и вы за оба раза не попросили себе ни гроша. Только чтоб чужим вернули дома да чтоб сумасшедших кормили по-людски.

— Я купеческая дочь, ваше величество, — говорю я. — Себе я заработаю сама, я это умею. А вот эти две вещи за деньги не купишь. Их можно взять только у короля, и только один раз, пока зал полон и всем стыдно возражать. Второго такого дня у меня не будет. Глупо тратить его на серебро.

Король смотрит на меня долго. Потом делает то, чего я не ждала: чуть склоняет голову. Не глубоко. На вершок. Но при всём дворе.

— Заседание закрыто, — говорит он и встаёт.

Скейна уводят последним.

Его ведут мимо барьера, и он останавливается против меня — стража позволяет, потому что он уже никто и торопиться ему теперь некуда.

— Дом призрения, — говорит он тихо, одной мне. — На мои деньги. Вы отобрали у меня всё, госпожа Хартвуд, вплоть до способа, каким я умирал: я умерщвлял по книге, а вы по книге меня и вскрыли. И теперь на мои гронны будете кормить тех, кого я укладывал под известь. — Он качает головой, почти с уважением. — Красиво. Ваш отец не додумался бы. Он был честный купец. А честный купец так не мстит.

— Это не месть, лорд Скейн, — говорю я. — Месть — это ваше. Я же вам говорила: я не убиваю. Я взыскиваю. Вот и взыскала. С процентами.

Его уводят. Он не оборачивается.

Я стою у барьера в пустеющем зале, и Мила, которую я не решилась оставить дома, выбирается из-за колонны, где просидела всё заседание тихо, как мышь, и берёт меня за руку — за ту, что мёрзнет.

— Ты просила два, — говорит она серьёзно, снизу вверх. — А про себя ничего.

— Про себя я уже всё получила, — говорю я и сама только теперь это понимаю. — Год назад меня привезли сюда мёртвой на бумаге. А ухожу я живой, при имени, и король мне кивнул. Больше мне не надо, Мила. Жадничать в такой день — дурная примета.

Она думает над этим, как думает над всем, что я говорю, — всерьёз, по-взрослому.

— А та вещь, что ты не назвала? — спрашивает вдруг. — Ты сказала королю две. А есть третья. Я видела, как ты на него смотрела. На дракона.

Я гляжу на девочку, что год провела за дверью с засовом и научилась там читать людей лучше иных придворных.

— Есть, — говорю я. — Только третью, Мила, у королей не просят. Её решают сами.