Как и всё в балете, пуанты — расходный материал.

За карьеру балерина стаптывает тысячи пар, за сезон — до трёхсот. На каждую пару уходит по четыре атласные ленты, больше метра в длину.

Тысячи пришитых полос, аккуратно опалённых по краям, чтобы не осыпались. Иногда кажется, что я помню запах жжёного атласа лучше, чем аромат родного дома.

Перед тем как улететь, я выгребла все запасы — старые, истоптанные на репетициях, новые, ещё пахнущие магазином.

Путаясь пальцами в нитях, я швыряла в коробку без разбора всё, что попадалось под руку.

Потом вынесла увесистую ношу в мангальную зону. Плеснула розжиг и подожгла.

Горело красиво. Ярко. Почти празднично. Жаль только, очень быстро.

Атлас вспыхивает мгновенно, оставляя после себя тлеющую серую пыль. Наверное, сейчас я чувствую себя именно так. Не более чем горсткой праха некогда блестящего атласа.

Мчась на арену — гонимая ревностью, злостью и накопленной за годы обидой, — я впервые перестала быть удобной. Перестала стремиться угодить людям во вред себе. Стало легче, но сердце всё равно ноет, не попадая в ритм этой победы.

Пока все отходили от шока, я прокрутила в голове десятки сценариев, и ни один не совпал с реальностью. Я ждала от Матвея чего угодно, но только не холодной отстраненности.

Команда празднует. Тренеры, секунданты, катмены — ликующий гул, хлопки по плечам, удушливый запах спиртного.

В комнату вплывает всё достопочтенное семейство Нельсонов, возглавляемое несущейся на Аристова Ингрид.

Тупорылая блондинка даже меня с кривым хуком в челюсть переплевывает — на полном ходу влетает в Матвея, не думая о травмах.

Идиотка.

Помимо меня, это, кажется, всерьез беспокоит только Илью и медика, который, судя по всему, тоже осведомлен о возможных травмах.

Покривившись, Матвей стоически выдерживает увесистые поздравления своей девушки, жмет руку её отцу.

— Держи. — Илья сует мне пластиковый стакан с ненавистным пузырящимся напитком. — На безрыбье, как говорится…

Поморщившись, выпиваю содержимое залпом.

Вкуса не чувствую, будто обычная минералка, в которой растворили гранулированную лимонную кислоту.

Плыву глазами по раздевалке в поисках Миллера. Он стоит чуть в стороне, о чем-то переговариваясь с Пенилопой, поглядывая время от времени в мою сторону. Думаю, делать мне здесь больше нечего. Свой лимит на скандалы я истратила, если и ругаться с Шоном, то точно не сегодня.

— Ильюш, я, наверное, пойду. Спасибо большое за помощь, я была очень рада тебя видеть.

Щеку жжет. Поворачиваюсь по направлению к источнику и тут же врезаюсь в полыхающий ненавистью взгляд Ингрид.

— Ты присмотри за ним, пожалуйста, и, если он один соберется ехать, не пускай, езжай с ним, помоги. Он… он не такой, как вы с Лешей, не такой тусер…

— Может, сама? — подначивает с хитрой улыбкой.

Качаю головой.

И он перестает улыбаться, становясь серьезным.

— Хорошо, малая. Будет сделано.

— Береги себя.

Крепко обнимаю Барановича за шею и направляюсь к агрессивно пышащей молодой львице.

— Привет, Ингрид. — Улыбаюсь миленько, на рядом стоящего Матвея не смотрю. — Я хотела извиниться за всё, что наговорила тебе по телефону, и попрощаться.

— Уже уезжаешь? — еле сдерживает радость сучка. — Очень жаль.

Мы обе знаем — это ложь, но поддерживаем игру.

— Еще раз поздравляю тебя, Матвей. Эмми передам, что всё хорошо.

Разворачиваюсь, чтобы проскользнуть мимо медиков с мазями и магнитами, спешащих врачевать и латать после боя.

— Сначала её рука, — отрезает Матвей, дернувшись, как только замечает мою прижатую к груди ладонь.

Замявшиеся врачи оглядываются на меня. Матвей непреклонен, он отдал им приказ, не терпящий возражений.

— Что это? — тормозит парня с бутылкой в руках. — Давай сюда.

Прослеживаю путь кочующего из рук в руки виски. Всё происходит быстрее, чем главный врач успел открыть рот.

Миг — и горсть таблеток, запитая алкоголем, испарилась.

— Ты что творишь, Аристов?! — ругает врач не ведущего рассеченной бровью Матвея.

Ингрид продолжает недобро зыркать в мою сторону, демонстративно прилипая к боку Матвея. Слишком тесно. Слишком показательно, обозначая свои права на этого мужчину.

Я смотрю на них без привычной ревности. Без вспышек ярости. Просто фиксирую, как сторонний наблюдатель.

А потом мир перед глазами заполняется чернотой.

Мне правят лучезапястный сустав.

Крепко зажмурившись, кричу, пока не закладывает уши.

Вывих в двух местах.

Мой самый неудачный и самый правильный удар в жизни.

Чуть по чуть помутнение в глазах рассеивается, сменяясь разноцветным спектром.

На моей руке защелкивают специальный фиксатор. Долго разглядываю новое украшение, с которым мы будем неразлучны ближайшую неделю.

Йохан, так зовут главного врача, разрешил снять его на пару часов для похода в театр.

Выслушав рекомендации и пожелания скорейшего выздоровления, благодарю специалистов, едва не давясь, заметив за их спинами глухую стену из нависших теней.

Илья, Шон, Матвей перекрывают собой и без того скудное освещение.

Такое скопление тестостерона вытесняет кислород в помещении.

Странное, вывернутое наизнанку чувство.

Я снова в центре внимания, в тесном, пропахшем потом и спиртом флёре.

Закончив возню со мной, фокус снова смещается на Матвея.

— Ми, я отвезу тебя домой, детка. — Шон, на удивление, спокоен. Кажется, он не намерен устраивать разборки здесь, в больничном коридоре; выглядит лишь в меру взволнованным. — Я был не прав днём, сорвался и… ты простишь меня?

Я плохо помню даты православных праздников, но в одном уверена точно: Прощёное воскресенье давно прошло, и его запоздалое покаяние сейчас не вызывает во мне ничего, кроме глухого раздражения.

— Всё хорошо, Шо, — отвечаю я, не глядя ему в глаза. — Но везти меня не нужно. Я смертельно устала, у меня ноет рука, а у тебя на вечер были свои грандиозные планы. Ты сам сказал, что мы увидимся завтра. Вот и забери меня из театра, мне нужно заехать туда после обеда.

Делаю паузу, чувствуя, как между нами натягивается невидимая струна.

— Думаю, нам действительно есть о чем поговорить.

— Что ты имеешь в виду, Ми? — в его голосе паника, различимая только для моего уха. — У нас ведь всё хорошо?

Это звучит одновременно как утверждение и как отчаянная мольба.

— Всё сложно и непонятно, Шо. Нам нужно многое обсудить. Надеюсь, мы всё утрясем, — отвечаю обтекаемо, просто чтобы закончить этот разговор.

Целую жениха, стараясь не запачкать его идеально белую рубашку бурыми пятнами на моих руках.

У самого выхода последний раз оборачиваюсь: на веселящихся, на Илью, толкающего тост, Нельсонов и стоящего ко мне вполоборота Шона.

Мельком замечаю заходящую на новый вираж Ингрид. Она снова виснет на Матвее, обвивая руками, трется о его щетину. Может, и правда влюбилась, но неужели она не чувствует, что душит его?

Сколько ни пытаюсь, не могу припомнить, чтобы вела себя так же показушно и неуместно.

В таком состоянии он был для меня хрупким. Я боялась его касаться. Любила словами поддержки и теплом. Хотела как можно скорее увезти и пожалеть.

Видно, в том моя ошибка была.

Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, но в этом коротком замыкании — вся наша история.

Матвей медленно снимает её руки со своей шеи. Спокойно. Почти бережно.

Что-то коротко бросает стремительно бледнеющей девушке и начинает подниматься.

Качаю головой, пресекая этот порыв предупредительным взглядом.

Хватит.

Найдя в себе остатки сил, наконец покидаю стены арены.