В ушах стоит гул, похожий на шум океана, сквозь который пробивается железный голос анонсера.

— Единогласным решением судей… — гремит под сводами, разрезая хаос выкриков. — Победитель… и всё еще непобежденный… Матвей «Русский Медведь» Аристов!

Судья вскидывает его руку вверх, но Аристову ровно — он не обращает внимания ни на него, ни на дерущих глотки болельщиков. Всё его внимание приклеено к моему лицу.

Да, милый, я не мираж. Твоё слово не решает ничего: захотела — пришла, и никто не остановил, как видишь.

Вместо отбытия в десятую раздевалку мечусь из стороны в сторону, не находя себе места. Внутри всё клокочет. Я ненавижу его за эту победу, за то, что он снова выстоял, заставив меня умирать от страха каждую секунду… и одновременно, боже, я так рада, что он покидает клетку на своих двоих.

От этой радости начинаю злиться еще и на себя. Наверное, это нестерпимое желание придушить того, за кого секунду назад молила всех богов восьмиугольника, и есть та самая непостижимая женская суть. Она выжигает меня изнутри, не оставляя места ни логике, ни гордости.

Матвей рвется ко мне, делая шаг к сетке, но Илья и секунданты преграждают ему путь — регламент, мать его.

Нужно дождаться официального завершения, пожать руки, выслушать дифирамбы.

Баранович оглядывается на меня и, сердито качнув подбородком, указывает мне направление, напоминая, что я должна делать.

Срываюсь с места, улавливая за спиной скрип открывающейся калитки. Аристов бешеной псиной не выходит, а слетает по ступеням. Игнорирует вспышки камер, отталкивает протянутые руки фанатов и прессу. Он идет напролом, сметая охрану в техническом коридоре, чтобы добраться до меня. На его лице, перепачканном кровью, всё шире расцветает безумная, пугающе теплая улыбка.

Ненавижу!

— Ты пришла, — выдыхает он, настигнув меня в шаге от раздевалки.

От него пахнет железом, тайской мазью и победой.

— Ненавижу тебя, Аристов! — визжу, вспомнив слезы нашей дочери и свои собственные.

Вложив всю свою обиду в один удар, замахиваюсь и со всей дури бью его кулаком... целясь в самоуверенную рожу, попадаю почему-то куда-то в скулу.

Хруст.

Боль.

Темнота в глазах.

Пошатнувшись, валюсь на колени, прижимая руку к груди, истошно вою от невыносимой боли. Большой палец зажат внутри кулака — я слышала, как он хрустнул. Кажется, сломала.

Матвею мой выпад — как комариный укус. Он даже головы не повернул, лишь слегка передернул челюстью. Зато мой крик действует на него хлестче любого джеба.

— Дура ты, Мирослава... — рычит, подхватывая на руки, как пушинку.

Задохнувшись, выпускает болезненный хрип, перехватывая себя под ребра, но меня не выпускает, мертвой хваткой держит. Впихивает в раздевалку, не обращая внимания на мои попытки брыкаться и молотить его по спине здоровой рукой.

С размаху шарахает дверь перед самым носом у суетящейся команды. Где-то на периферии мелькает перекошенное лицо Шона, который пытается прорваться следом, но не тут-то было.

— Пошли вон все! — рявкает и скрежещет задвижкой Матвей.

Мы остаемся наедине в тяжелом, спертом пространстве локер-рума, пропитанном едким камфорным духом разогревающих мазей и сырым запахом железа. Воздух, кажется, можно резать ножом.

Опустив меня на ноги, Аристов придавливает предупреждающим взглядом. От его перегретого тела исходит легкий пар, как от перегретого мотора. Глаза горят — в них всё еще плещется безумие последнего раунда. Матвей шагает на меня, обхватывая лицо по-прежнему забинтованными ладонями.

Ну уж нет.

— Убери от меня свои грабли! — роняю резко, выкручиваясь.

Вспышка боли в поврежденной кисти ослепляет, но я только яростнее отталкиваю мерзавца.

— Не смей меня трогать! И смотреть так тоже! Забыл, что, по-твоему, меня тут быть не должно? — злобно имитирую в воздухе кавычки здоровой рукой.

— Думал, так будет лучше, — отступает на два шага, сдирая с костяшек остатки пропитанных кровью тейпов.

Бело-красные ленты гулко падают на кафель.

— Лучше? Да мне плевать на твой бой! И на тебя! Я не собиралась приезжать!

— Ты поэтому сейчас тут? Потому что плевать? — криво усмехается, и эта гримаса на разбитом лице выглядит неадекватно.

— Я здесь, потому что моя маленькая дочка просила привезти ей папу! Чтобы она «щиплющей ваткой его ранки ему мазала», потому что она считает, что пожалеть тебя, мудака, больше некому!

— Наша.

— Что?

— Наша маленькая дочь. Ты сказала «моя», — произносит с тихой вибрацией в голосе.

— Да пошел ты! — я пораженно вскидываю брови, срываясь на нервный хохот. — Ты не заслужил! Ты всё рушишь! Приехал сюда, весь такой важный, и громишь нашу жизнь… Мы ждали тебя, Эмми ждала, ты бы видел её слезы… А где был ты? «Сил перед боем» набирался? Спал и трахал свою сучку?

Я хватаю первое, что попадается под руку — этим чем-то оказывается пластиковый флакон с антисептиком, — и швыряю со всех сил.

Бутылка попадает ему прямо в грудь, в то самое место, где под кожей отчетливо видны контуры поврежденного ребра. Но эта глыба даже не дергается, только глухо рычит, когда вытекшая из дозатора жидкость разлетается брызгами по коже.

— Каким был мудаком похотливым, таким и остался! Я подыхала от одиночества, а ты сколько Насть и Ир за это время вытрахал? У тебя член на первом месте, ладно я, но ты дочь на Нельсон променял!

— А что я должен был сделать, кастрировать себя?! — рычит, нависая сверху с абсолютно серьезным лицом. — Не зарывайся, Мечникова. Я тебя ни разу в блядстве не упрекнул. Савин, Миллер! О каком одиночестве ты чешешь, при каждом удобном случае напоминаешь про свое замужество? Я, по-твоему, не человек? Мне тоже, мать твою, одиноко! Я тоже тепла хочу, чтобы дома жрачкой пахло и ждали! Насчет Эмми ты не права в корне. Да я до сих пор понять пытаюсь, почему ты отняла у меня эти годы с дочерью!

Захлебываюсь желчью и подступающей истерикой. Правда, которую я заколачивала внутри четыре года, наконец вышибает дверцу шкафа.

— Помнишь, как Ким в аварию попал? Как Майя связки порвала?

Замирает в непонимании, смотрит на меня как на умалишенную, обдавая тяжелым, рвущимся дыханием.

Не понимаешь? Ну так сейчас поймешь!

— Это не случайности, Аристов! — истерю я. — Он угрожал! Запретил говорить, обещал уничтожить твою карьеру, клялся, что ты сядешь. Я врала по его указке, слышишь? Я свою жизнь на твою обменяла! Пуанты на стенку повесила, чтобы ты, как орангутанг, по своей клетке скакал!

Жадно хватаю воздух, легкие горят. На искаженном от шока лице напрягаются мышцы, челюсть ходит ходуном. Матвей открывает рот, но я не даю ему вставить ни слова.

— Заткнись и слушай! — гневно тычу пальцем ему в грудь. — Если бы ты не был таким кретином узколобым, всё было бы иначе! Ты должен был просто идти вперед и не оборачиваться. — Припоминаю ему старую легенду. — У «мармеладки» был бы папа, а я бы вышла за тебя! — про себя добавляю: если бы позвал, конечно. — Нет, я бы за тебя не вышла, потому что ненавижу! Лучше бы тебя никогда не было!

В повисшей тишине отчетливо слышно, как из рассеченной брови капает кровь, звонким эхом бьющаяся о кафель.

Кап.

Кап.

Кап.

Блаженство от того, что я выплеснула скопившийся яд, неописуемо. Выгребай, Аристов. И живи с этим теперь.

Матвей стоит неподвижно, только руки, сжатые в огромные кулаки, начинают мелко подрагивать. Весь его боевой транс и напряжение «непобежденного» осыпаются нам под ноги вперемешку с грязными тейпами.

Пытаюсь уйти, но он не дает. Пятой точкой чувствую: пора рвать когти, пока нас обоих не накрыло окончательно.

— Дай пройти! — завожусь по новому кругу.

Мой серый костюм весь в бурых пятнах, но Аристову, видимо, мало. Перехватывает меня, добавляя новые.

— Поехали домой, Бу. — упирается лбом в мою переносицу. — Поехали к дочке.

— Куда «поехали»?! — пренебрежительно выплевываю ему в лицо с ехидной улыбкой. — Ты нам не нужен! На праздник езжай, «с дальнейшим продолжением». — Делаю недвусмысленное движение сжатым кулачком.

Применяю новую попытку проскочить к выходу, но едва смещаюсь на пару-тройку дюймов, Матвей выбрасывает вперед руку, намертво вцепляясь в косяк над моей головой. Не касаясь, преграждает путь своим телом.

Его трясет. Меня трясет, мутит, кровь из рассечения попадает в его глаз. Зрелище настолько жуткое, что хочется отгородиться.

— Посмотри на меня, — хрипит он. С мольбой, переворачивающей весь мой внутренний мир. — Мира, посмотри на меня.

— Нет! — упрямо пялюсь на дверь душевой, расположенную в десяти метрах за его спиной. — Я всё сказала. Те, кого ты хотел видеть, стоят за дверью и ждут продолжения банкета. А я ухожу.

— Да посмотри ты, блядь, на меня! — рявкает, вскидывая руки вверх, оборачивается вокруг оси и снова нависает, возвращая ладонь на косяк. — Сразу после фейс-оффа мне пизды навесили. Я не заметил троих со спины.

Только сейчас замечаю слегка пожелтевшие по краям синяки на торсе — они другие. Не свежие отметины от перчаток соперника, а глубокие, багрово-черные гематомы от чего-то тяжелого.

— Хуй знает, че по чем, но после было так херово… Бой под вопросом стоял. Да я врачу не мог обратиться. Если бы наши с Ильей думки подтвердились и мне бы поставили трещину в ребре — дисквалификация. Шел на шару. И да, видеть, как ты пришла с другим, как он тебя лапает, — это вышка, Мира.

Молчу, до боли закусив губу, жадно разглядывая его тело.

По спине проходит вибрация, дверь содрогается от сильных ударов. Шон снаружи с ума сходит, беснуется.

— Ми! Открой сейчас же! Аристов, коснись её хоть пальцем — я тебя из-под земли достану! Охрана, ломайте чертову дверь!

Его голос срывается на ор, в котором яростно звенит собственничество. Для Шона происходящее не просто беспокойство — это крушение его идеальной витрины с последующим мародерством.

— Но ты пришла. Стояла там не ради шоу, не в випке рядом со своим «женихом». Это другое.

Игнорируя шум и угрозы, выжигает меня насквозь.

Реакции ждёт?

В голове наконец складывается пазл: слова Ильи, Ингрид, выставившая всё иначе, нападение в подворотне...

За спиной слышна стычка, глухие удары и резкая двуязычная брань.

Аристов рывком дергает засов, настежь распахивая дверь.

В проёме я вижу Шона. Мой обычно невозмутимый, рассудительный дипломат сейчас багрово-красен от ярости и полностью готов к схватке. Кажется, в нынешних реалиях он всерьез прикидывает шансы уложить противника, совершая фатальную ошибку — он принимает раненого медведя за безобидную добычу.

Матвей молча идет напролом, задевая Шона плечом с такой сокрушительной силой, что Миллера ведет в сторону. Это даже не удар, а негласное предупреждение: «Не стоит».

Однако я вижу, что и самого Аристова заметно кренит вбок, шаг тяжелеет, становясь почти волочащимся — адреналин, державший его в тонусе, выветривается, оставляя после себя удушающую слабость.

Я смотрю на Шона, на его гневный вид, а потом на ободряюще подмигивающего Илью в коридоре.

С меня будто цепи сняли.

Клетка наконец распахнулась, выпуская на волю несчастную птицу.