На следующий день Аристов не появился и никак не дал о себе знать, а сегодня утром Леша написал кучу теплых слов прощания с прикрепленным селфи, где Матвей попал в кадр. Они стоят на паспортном контроле. Лешка, как всегда, улыбается, а Матвей… Да пошел он. Пусть катится калачиком.

Облегчение и гнев.

Такую браваду напустил, воду взбаламутил. Я из-за него с Шоном крупно поссорилась. Ну, точнее, с Шо я поссорилась из-за себя. Нужно было раньше закрыть этот вопрос, и тогда не было бы проблем.

Не получилось малой кровью.

Стоило открыть рот и произнести, что мы с Аристовым бывшие, Эмс — наш общий ребенок…

Ну, в общем, подрыв случился.

Шон не стал кричать. Он просто замолчал, и это молчание было хуже любого скандала. Лицо превратилось в застывшую маску, глаза за стеклами корректирующих очков, которые он, видимо, в спешке забыл снять, стали колючими и чужими.

Дипломатичный Шо не бросился на Матвея с агрессией, нет. Он методично, медленно положил букет на край стейшена, словно это была улика в деле о мошенничестве.

— Полтора года, Ми? — его голос звучал так ровно, что у меня по спине поползли мурашки. — Ты позволила мне полюбить её, планировать наше будущее, зная, кто её настоящий отец? Ты вроде говорила, это был разовый незащищенный секс по глупости. Зачем врала?

Будь рядом Аристов, сто процентов воткнул бы свой четвертак. На тему моей лживой натуры.

Оправдаться Шон мне не дал. Просто развернулся и ушел, оставив меня задыхаться в душном пространстве. Весь вечер он не брал трубки, а утром прибыл курьер и вручил мне папку с документами на удочерение. На первой странице жирным красным маркером было перечеркнуто его имя.

Может, глупо и по-детски со стороны Миллера, но я его не виню.

Все можно было сделать иначе, планомерно и без неприятных новостей: «Матвей запретил даже думать в сторону удочерения».

Запретить запретил, а самого ветром сдуло.

Ох уж этот «лапшичник Мо» с его «горячими сезонными предложениями».

Хорошо — свалил до того, как я с Эмми поделилась «радостью». Наверное, прикинул, что дети — это про ответственность.

Сказать ребенку, что на день рождения не придет «просто друг Мо», — это одно. А сообщить, что на нее забил только что найденный отец, — совсем другой уровень боли. Куда более хреновый.

Друг Мо.

Уму непостижимо — предложить так называть себя незнакомой маленькой девочке. Он же изначально не знал…

Больной извращенец.

Ненавижу.

Чтоб он проиграл свой долбаный последний бой и ушел из большого спорта с позором!

— Мамуль, у тебя там горит!

Черт!

Уже не помню, когда в последний раз у меня омлет подгорал. За время материнства я вошла во вкус, да я, блин, почти Гордон Рамзи!

Опять все полыхает в моей жизни из-за мыслей об аппетитных удонах.

С психом отделяю прилипший к сковородке койлер и завожу новые яйца с молоком и специями.

— Мамуль, а Шон и Мо поссорились, да? — вздыхает малышка, подпирая надутыми щечками ладошки. — Теперь Шонни не придет на день рождения, потому что там будет Мо?

Чтоб тебя, Аристов. Наобещал и свалил, а мне теперь разгребать. Дочка-то в меня пошла, лапшу в твоем исполнении за здрасьте лопает.

— Эмми, мармеладка… — стараюсь как-то смягчить удар. — Матвей, он…

Лежащий вниз экраном телефон разрывается пронзительным визгом оповещения о входящем СМС.

Мимолетное спасение от неудобных детских вопросов.

Не сдержавшись, закатываю глаза после просмотра спама.

«Неизвестный номер».

— Через два с половиной часа в «Monro».

Следом:

— Я бы хотел после увидеть дочь.

А счастье было так близко. Летел бы себе, кушал бизнес-ланч в аэробусе. Есть определенный шарм в самолетной пище. Зря лишил себя этого удовольствия.

Спустя два с половиной часа, отправив Эмми с Лиамом по его галеристским делам, захожу в ресторан с тридцатиминутным опозданием и счастливо играющей улыбкой по этому поводу. На Матвея натыкаюсь сразу.

Выбранный им ресторан относится к классу люкс, окружение здесь соответствующее. Аристова в кепке с натянутым капюшоном сложно не заметить. Он сидит в самом дальнем углу за небольшим столиком, кажется таким несуразным в этой пафосности Верхнего Вест-Сайда. А самое главное — ведет себя так, будто не он тут лишний.

Я, в отличие от некоторых, давала себе полный отчет в том, куда направляюсь. Оглядываю себя в огромном зеркале у входа. Погода вполне теплая. На мне легкий тренч из черной органзы, больше для массовости, чем для функционала. Под ним — нежное струящееся платье цвета крем-брюле. И аккуратные босоножки с тонкими ремешками, в которых видны напедикюренные пальчики с черным покрытием.

На лице маска уверенности: аккуратные стрелки, легкий румянец на скулах и яркий пигмент от тинта на губах. Волосы зачесаны в гладкий низкий пучок.

Своим образом я довольна. Выгляжу как уверенная в себе взрослая женщина, у которой вся жизнь движется по планеру.

Как, однако, легко спрятать за всем этим лоском разваливающееся по кускам нутро.

Цокот каблуков разносится по залу в такт ритму сердца. Я на территории прайда, и сейчас меня оценивают, прикидывая, кто пожаловал на водопой: одна из них или добыча. Чувствую на себе по меньшей мере два женских взгляда и четыре мужских, один из которых действует гипнотически.

Продвигаюсь в конец зала, не сводя глаз с горького шоколада.

— Привет, — произношу с вежливой улыбкой. Стул для меня, конечно, никто двигать не намерен. — Я…

— Ты опоздала на тридцать минут.

Закатив глаза, с трудом отодвигаю для себя кресло, устраиваясь напротив.

Между нами повисает короткая пауза.

Удобно развалившись, он смотрит на мои потуги с оценкой, раздражением и чем-то еще, от чего становится не по себе.

Будто я снова зашла на чужую территорию.

Или никогда ее не покидала.

Грудь и плечи жжет пристальное внимание.

Сволочь похотливая, ненавижу.

Пододвигаюсь, заказываю бокал безалкогольного вина и салат. Делаю это все под изумленный взгляд Аристова.

— Безалкогольное? — вскидывает брови.

— Мне казалось, мы здесь, чтобы обсудить твое участие в жизни дочери, а не мой рацион.

— Как скажешь, Ми-и-ра, — протягивает недовольно, отпивая свой американо. — Расскажи-ка тогда, как так получилось, что об Эмми никто ни слухом ни духом?

— Матвей, мы здесь не для того, чтобы обсуждать меня и мои решения, но, так и быть, отвечу. Я планировала сообщить родным накануне свадьбы, чтоб не было того, что происходит сейчас. Мне бы очень, конечно, хотелось, чтобы ты не влезал в нашу жизнь и вообще узнал как можно позже. Такой ответ тебя устроит?

Челюсть Матвея плотно сжата, рука сдавливает чашку так крепко, кажется, еще чуть-чуть — и она разлетится.

— Понял тебя. По-хорошему не хочешь.

— Матвей, я не хочу пускать тебя ближе, чем требуется. Я здесь, обсуждаю с тобой дальнейшую жизнь. То, что мы связаны до гробовой доски, осознаю и принимаю. Давай по существу. Чего конкретно ты хочешь?

Повисает пауза, мне приносят заказ.

— Насколько я понимаю, тебе необходимо находиться в России, заниматься клубом. Мы же останемся жить здесь. Понимаю, что своим поведением я задела твое эго, но ты уверен, что хочешь такой жизни для нашей дочери? Хочешь, чтобы она, как перекати-поле, носилась между странами, разрываясь на две разные культуры? Ты подумал о том, как новость о том, что именно ты ее отец, на ней отразится? Эмс уже маленькая личность, и папа ей нужен не на каникулы, а на постоянной основе. Шон… он…

— Моя дочь не будет называть отцом левого типа. У моей дочери есть огромная семья в России, и с чего ты вдруг решила, что при этих слагаемых именно мне отведена роль отца на каникулах?

Сердце в пятки падает от смысла сказанного им.

На секунду в голове вспыхивает картинка — слишком яркая, слишком настоящая.

Пустая комната.

Кровать с разбросанными игрушками, к которым никто не возвращается.

Тишина.

Ни смеха, ни топота маленьких ног, ни бесконечного «мамуль».

Я одна.

Моргаю резко, отбрасывая эту чушь.

Нет.

Этого не будет.

Он так не поступит.

— Мо, — смягчаюсь, потому что страшно до чертиков, — ты хочешь забрать у меня дочь?

— Матвей! И нет. Но я хочу получить то, чего ты меня лишила. Поэтому в следующий раз, когда ты решишь напомнить мне тысячный раз про свое ебаное замужество, подумай хорошенько. Не выводи меня, Мирослава!

Весь следующий час сквозь стиснутые зубы пересказываю ему в кратком содержании почти четыре года из жизни мармеладки, показываю фотографии и видео на телефоне, при виде которых лицо Аристова смягчается. На нем снова видна нежность, от которой я думала и следа не осталось.

Матвей подписался на предложение Дейва. Итог: он зависнет здесь минимум на пару месяцев. Расклад так себе.

Шон будет в восторге!!!

Ближе к полудню направляемся в парк.

На мне каблук в десять сантиметров, а я едва дохожу Матвею до подбородка.

Он изменился, стал крупнее, шире в плечах. Я всегда чувствовала себя маленькой рядом с ним, но сейчас это ощущается особенно остро. Переходя проспект на догорающий зеленый, ускоряем шаг. В этот момент мне до колик хочется взять его за руку — мимолетный, тупорылый порыв, который я быстро рублю на корню.

— Ты позволишь нам с Эмс поговорить наедине, прежде чем я тебя представлю как «папу»? — раскатываю эти четыре буквы на языке, пробуя на вкус.

Получив лаконичное «ок», оставляю его чуть в стороне и направляюсь к кишащему детьми пиратскому кораблю с подвесными мостиками и горками, путь к которому ощущается мной как прогулка по рее.

Шаг, другой — и падение в пучину морскую обеспечено.

— Мамуль! — машет дочка. — Ли, смотри, там мамуля.