Драгоценна. Именно так она себя чувствует в моих объятиях. Эта неловкая, тревожная девочка — драгоценность, спрятанная в этом доме, неизвестная никому, кроме меня.

Когда она расслабляется, прижимаясь ко мне всем телом, словно созданная для меня, я почти воркую от восторга. Я сдерживаю себя, как только могу, чтобы не наброситься на неё прямо на полу кухни, словно дикарь. Это требует от меня всей моей выдержки, но это необходимо.

Боже, как она дрожала, когда я целовал её. Я сразу понял, что она понятия не имеет, что делать, моя драгоценная девочка, которую никогда не целовали, и это заставило моё сердце щемиться от боли.

— Вот и всё, — бормочу я, когда она прижимается ко мне ещё глубже, потому что ничего не могу с собой поделать.

И это работает. Она вздыхает, когда я глажу её по волосам, и её тело становится мягким, наконец-то обретая покой. Я буду делать это каждый день — просто обнимать её, чтобы она отдохнула. Она так одинока, так не привыкла к прикосновениям, но я всё исправлю.

Я дам ей то, что ей нужно. Что бы это ни было.

— Э-э, Роули? Теперь ты можешь меня отпустить?

Её голос звучит тихо и неуверенно. Я с сожалением вздыхаю и отступаю, наблюдая за ней в поисках признаков тревожности. Я сказал себе, что не буду торопиться и дам ей привыкнуть ко мне, но невозможно противиться растущему желанию. Мои руки чешутся от желания снова и снова прикасаться к ней, и теперь, когда её нет, я чувствую себя опустошённым.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, проглатывая готовое последовать за этим «милая».

Слишком навязчивая нежность, вероятно, вызовет у неё беспокойство.

— Наверное, — она поднимает на меня взгляд, мило и задумчиво хмурясь, и я терпеливо жду, пока она снова заговорит. — Ты меня поцеловал.

— Да, поцеловал.

Между нами повисает тишина, пока она теребит края рукавов, а её губы двигаются, словно пробуя слова на вкус, чтобы понять, как они прозвучат.

— Зачем ты это сделал? — наконец спрашивает она.

— Потому что я так хотел.

Она нетерпеливо цокает языком.

— Но почему?

Ну, я не могу ей лгать, но могу сказать об этом мягко.

— Потому что ты мне очень нравишься.

Она раздражённо качает головой.

— Почему?!

— Для этого нужна причина? — спрашиваю я, пытаясь подобрать слова, которые описали бы, как моё тело загорается, когда она рядом, и насколько полным надежды я себя чувствую, когда смотрю в её глаза.

Идеальная девушка, которая знает мой самый страшный секрет и не убегает.

— Никто никогда не испытывал ко мне влечения, так что да, нужна причина.

О, милая.

Её руки сжимаются в кулаки, и она смотрит на меня с подозрительной воинственностью, словно я что-то скрываю, а она твёрдо намерена это вытянуть. И да, я скрываю, что уже решил, когда мы поженимся и сколько у нас будет детей, но это ради её же блага. Она взбесится, если я ей расскажу.

— Хорошо. Присаживайся.

Она поджимает губы, раздумывая, стоит ли выполнять мою просьбу. В конце концов, соглашается, и я придвигаю к ней её нетронутую чашку с эгг-ноком и наливаю себе ещё.

— Кстати, очень вкусно, — говорю я, сделав глоток. — Ладно. Ты веришь в родственные души?

Она стонет, качая головой.

— Правда? Родственные души? Это твоё объяснение?

— Понимаю твою реакцию. Я тоже не верил в родственные души, по крайней мере, до сегодняшнего вечера. Честно говоря, даже был убеждён, что у меня никогда в жизни не будет честных, любящих отношений.

Она хмурится.

— Почему? Ты красивый, молодой и очень обаятельный, если хочешь им быть. Не понимаю, почему женщины не тянутся к тебе.

Моя грудь наполняется радостью от её слов. Я улыбаюсь, и её губы слегка расплываются в ответ.

— Ну, иногда так бывает. Я бы солгал, если бы сказал, что нет, — я вздыхаю, пожимая плечами, потому что какое это имеет значение? Ни одна из женщин, которых я встречал раньше, не приняла бы меня, если бы узнала, кто я. — Полагаю, я довольно привлекателен. Пока держу в секрете свою вторую профессию.

Она фыркает, явно выражая своё презрение.

— Профессия, ха!

Я улыбаюсь и киваю.

— Видишь? Именно это я и имею в виду. Тебя не только не пугает, не возмущает и не оскорбляет то, что я делаю, но ты даже чувствуешь себя достаточно комфортно, чтобы относиться к этому с сарказмом. Я никогда раньше не встречал никого похожего на тебя. И думал, это невозможно.

Она смотрит на меня с недоверием.

— Правда? Так ты… Я тебе нравлюсь, потому что ты думаешь, что мне всё равно, что ты убийца? Понятно.

Когда она отводит взгляд, выпятив челюсть в знак неповиновения, я понимаю, что совершил ошибку.

— Тебе, очевидно, не всё равно, — спешу объяснить я. — Дело не в этом. Я имею в виду, что ты, как никто другой, умеешь смотреть сквозь пальцы. Это очень привлекательное качество. Для меня оно самое важное. Но есть и другие причины. Ты милая, красивая и необычная, и мне всё это нравится. Ты тоже одинока. Тебе нужен кто-то, кто бы о тебе заботился, а мне очень нужен кто-то, о ком бы заботился я.

Она смотрит на меня, прищурившись, словно ищет ложь, но не находит. Я был абсолютно честен. Я вздыхаю и продолжаю, решив заставить её увидеть:

— Слушай, я понимаю, что ты чувствуешь, и я бы тоже был в таком же шоке, если бы не был так занят мыслями о том, что я хочу с тобой сделать... Точно. Это было жутко.

Я прикусываю язык, но уже слишком поздно. Она загорается любопытством.

— Что ты хочешь сделать? Приведи мне три примера.

Я ломаю голову над самым невинным из моих нынешних желаний, потому что «трахнуть тебя до бесчувствия не предохраняясь, чтобы ты залетела и стала моей» звучит безумно даже в моей собственной голове.

— Я хочу повесить ту шёлковую омелу, которую нашёл в коробке, и заманить тебя под неё, чтобы снова поцеловать. Это раз. Во-вторых, я хочу приготовить тебе еду и посмотреть, как ты её ешь. Я хорошо готовлю, и ты поймёшь, как приятно быть со мной, как только попробуешь мою стряпню. Хорошо, и в-третьих…

Мой разум затуманивается, когда она облизывает нижнюю губу, и всё, о чём я могу думать, это о том, как она окажется подо мной, пока она выкрикивает моё имя.

— А что в-третьих? — спрашивает она, приподняв брови.

— Я хочу, чтобы ты выкрикивала моё имя, когда я буду внутри тебя, — говорю я, когда ничего другого не приходит в голову.

В штанах становится неприятно тесно. Честное слово, я как подросток, находящийся на гормональном всплеске. От того, что мне пока не следует к ней прикасаться, мне хочется ещё больше — запретный плод и всё такое.

— Ой.

Она отводит взгляд, и у неё на лице появляется такой милый румянец, что мне хочется её лизнуть.

— Ты расстроена? — спрашиваю я, когда она ничего не отвечает. — Я стараюсь быть честным, понимаешь. Создаю хорошую основу. Но понимаю, что слышать такое может быть неприятно, особенно учитывая, что ты девственница.

Она поднимает взгляд.

— Как ты… Ах да. Ванная. Я же говорила, что раньше не видела голого мужчину.

Я улыбаюсь, вспоминая этот разговор. Тогда я ещё не знал, что она спасёт меня от полиции, но меня уже тянуло к ней, словно невидимая сила.

Мы определённо родственные души.

Но Пруди, похоже, не знает, что делать со всем, что я ей рассказал. Она оглядывается, её усталый взгляд падает на часы. Почти десять вечера. Она зевает, отворачиваясь.

Я борюсь с собой, разрываюсь между двумя желаниями. Мне хочется проводить каждую секунду в её обществе, но моя девочка явно устала, и мне нужно убедиться, что все её потребности удовлетворены.

— Тебе пора спать, — говорю я после короткой внутренней борьбы. Её благополучие превыше всего.

Она качает головой с глубоким вздохом.

— Нет, нам всё равно нужно немного украсить дом, на всякий случай. И, наверное, мне стоит поесть. Последний раз я ела около полудня.

Я встаю, уже перебирая в голове содержимое её холодильника, на которое я мельком взглянул перед этим.

— Выпей пока свой эгг-ног. Что ты хочешь больше: пикантный омлет или сладкий французский тост с корицей?

Она смотрит на меня, моргая, затем трёт глаза и снова зевает.

— Французский тост, но тебе это совсем не обязательно… У меня много лапши быстрого приготовления, так что всё в порядке.

Я игнорирую её слабые попытки меня отговорить, уже суетясь на кухне.

— Ты же хотела чай, да? Где ты его хранишь?

Я ставлю чайник и начинаю готовить. Пруди смотрит на меня с лёгкой беспомощностью, словно знает, что должна меня остановить, но у неё нет на это сил. Я с улыбкой поздравляю себя. Готовить для девушки — верный способ быстро привязать её к себе.

Я готовлю на двоих, накрываю на стол и достаю из её ящика бутылочку сиропа. К тосту подаю консервированные персики. Свежих продуктов у неё мало, так что пока придётся обходиться ими, но в будущем я буду кормить её гораздо лучше.

Когда я ставлю перед ней тарелку с дымящимся золотистым тостом, она наклоняется и глубоко вздыхает. Её глаза широко раскрыты от удивления, когда она смотрит на меня.

— Выглядит потрясающе.

Я позволяю себе улыбнуться.

— Налегай на еду, дорогая. И персики тоже съешь.

Она ест быстро, откусывая небольшие кусочки и издавая тихие, восторженные звуки. Я сам почти забываю есть, глядя на неё так, что самому становится не по себе. Ничего не могу с собой поделать. Она такая милая.

И сексуальная. И запретная.

— Иди спать, — говорю я, когда она заканчивает. — Я уберу здесь, хорошо? И не побеспокою тебя, клянусь. Ты в полной безопасности.

Она качает головой в лёгком замешательстве, после еды её веки потяжелели. Должно быть, она устала.

— Это странно, что я тебе верю? — спрашивает она, сдерживая зевок.

Я сжимаю кулаки, но, конечно же, мои бушующие гормоны берут верх, потому что её зарождающееся доверие — словно мощный афродизиак. Я подхожу и нежно обхватываю её лицо обеими руками, приподнимая его.

Она ахает, когда я наклоняюсь и целую её в лоб. И, может быть, я задерживаюсь слишком долго, но если это единственный контакт, который мне разрешён, то я постараюсь продлить его как можно дольше.

— Сладких снов, — шепчу я, глядя в её растерянные глаза и отстраняясь. — Я буду тебя оберегать.