Дерьмо.

Крик Джерарда обрывается, когда кровь, булькая, хлещет из раны на горле, стекая по его белой рубашке на светло-серый кафель в кухне. Во внезапно наступившей после его шокированного крика тишине я слышу чьё-то дыхание.

Оно быстрое. Хриплое. И прямо за мной.

Я поворачиваюсь, держа нож в руке. Это женщина лет сорока. Её мокрое тело обмотано большим фиолетовым полотенцем, вода капает с её крашеных рыжих волос. Лицо искажено ужасом.

Джерард падает с глухим стуком. Кажется, всё происходит в замедленной съёмке, но в этом есть какая-то ужасная неизбежность. Он мёртв. Я убил его. И она всё это видела.

— Он должен был быть один, — бормочу я себе под нос, хотя произношение этого вслух меня не спасёт.

Женщина не отвечает. Её дыхание учащается, и из горла вырывается тихий вопль.

У меня три варианта. Очевидный — убить её. Это было бы чисто и дало бы мне достаточно времени, чтобы сбежать, а также устранить единственного свидетеля убийства. Это лучшее решение. Но я не могу его выбрать.

На протяжении всей моей карьеры у меня было одно правило, и оно для меня свято. Я убиваю только тех, за убийство кого мне платят. Я ни разу не нарушал его, даже чтобы спасти свою задницу. Сегодняшний день не станет исключением.

Думаю, можно было бы связать её, ведь она обязательно позвонит федералам, как только я уйду. Но это грязно. Я всегда стараюсь оставлять как можно меньше следов, а связывание сопротивляющейся жертвы — это сплошной хаос.

Я не устраиваю хаос. Прихожу, делаю то, за что мне платят, и ухожу. Всё чисто, организованно, и это верой и правдой служит мне уже много лет.

Приняв решение, я отворачиваюсь и переступаю через тело Джерарда по пути к задней двери.

— Счастливого Рождества, — шепчу себе под нос, убирая окровавленный нож в ножны, когда дверь за мной с грохотом захлопывается.

Едва успев выйти на улицу, я слышу, как пронзительный крик женщины пронзает ночь. Соседская собака начинает лаять в ответ. Я сажусь на мотоцикл и уезжаю, крепко сжав челюсти и заставляя себя сохранять спокойствие.

Ещё только начало седьмого, но на улице уже темно.

Сколько у меня ещё времени? Сегодня сочельник. По статистике, сегодня вечером будет меньше вызовов, чем в обычный вечер пятницы. Если любовница Джерарда быстро соберётся с мыслями, район в мгновение ока заполонят люди в синей форме.

Я пробираюсь через пригород, стараясь держаться подальше от дома Джерарда, проезжая мимо мирных домов, украшенных снегом и разноцветными огнями. С чьего-то двора мне ухмыляется огромный надувной Санта, когда я пролетаю мимо.

Моё чувство времени искажено. Кажется, прошло всего несколько секунд с тех пор, как я его убил. Прошло слишком мало времени.

Сирены воют с севера и востока, преграждая путь в город. Я ругаюсь и поворачиваю направо, направляясь на запад. Всё глубже в пригород.

Блядь, надо было ее убить.

Дела плохи. В городе я мог бы быстро затеряться в обычной вечерней толпе, которая едва редеет даже в канун Рождества. А здесь? Район застроен уютными семейными домами, принадлежащими добропорядочным гражданам, которые, скорее всего, сейчас потягивают глинтвейн и распевают рождественские песни. Я выделяюсь, как волк в стане овец.

Сирены приближаются. Я напрягаюсь, чтобы не дрожать, ведь сейчас стало ещё холоднее, чем, когда ехал сюда. Я уже знаю, что не успею добраться до машины, которую припарковал в нескольких километрах от дома Джерарда на всякий случай. Придётся добираться на мотоцикле, хотя на снегу он неудобен, несмотря на новые зимние шины.

Я поворачиваю слишком резко и на долю секунды теряю управление. Восстановив его, чувствую, как бешено колотится моё сердце. Это была плохая идея.

Хотя я всегда беру с собой мотоцикл. И делаю так уже много лет. И всегда срабатывает.

Голова уже вспотела в шмеле, который я не снимал, чтобы убить Джерарда. По крайней мере хоть что-то хорошее. Женщина сможет рассказать им только то, что убийца был высоким, весь в чёрном и в перчатках. Ни волос, ни цвета кожи. Ни лица.

Но шлем мне не поможет, если меня поймают в это месте. Я делаю ещё один поворот, кровь шумит в ушах почти так же громко, как рёв двигателя. Сирены то отдаляются, то приближаются. Руки сжимают рукоятки так сильно, что становится больно. Мой желудок скручивает от тошнотворной смеси страха и гнева.

Мне нельзя попадаться. У меня есть враги, в основном родственники и соратники убитых мной людей, и, если я окажусь в тюрьме, они меня настигнут. Меня прикончат раньше, чем я попробую эту позорную тюремную еду.

Красивые, идеально ухоженные пригородные дома сменяются старыми постройками. Район, конечно, не захудалый, но кое-где вид портят заброшенные дома. Я въезжаю прямо на пустырь, на котором стоит только большой сарай. Под старым брезентом лежит какое-то ржавое оборудование, и я завожу свой мотоцикл поглубже внутрь, натягивая на него грязную простыню. Вот так. Это лучшее, что я могу сделать в спешке.

У единственной найденной метлы сломана ручка. Мне приходится низко наклониться, чтобы скрыть следы шин на заснеженном асфальте. Бросив последний взгляд на сарай, я киваю сам себе и лёгкой трусцой удаляюсь.

Конечно, район оцепят, но это не может длиться вечно. Всё, что мне нужно — лишь хорошее место, чтобы спрятаться. Должно же быть что-то.

Но смотря на каждый дом, мимо которого я пробегаю, моё сердце сжимается всё сильнее по мере приближения воя сирен.

У меня есть несколько секунд, чтобы спрятаться за низкой оградой, когда на улицу выезжает полицейская машина, фары которой освещают тротуар. Мои ладони потеют, и я жду, когда она проедет мимо. Пульсирующие огни окрашивают снег в красный и синий цвета.

Когда машина поворачивает налево, я не возвращаюсь на улицу. Пригнувшись, пробираюсь на задний двор и перелезаю через деревянный забор на чей-то участок.

Это лишь вопрос времени, когда они закончат патрулирование и начнут обход домов. У меня почти нет времени.

Пройдя мимо садового сарая, я вижу собачью будку, достаточно большую, чтобы мне поместиться, но она занята. Большие печальные глаза чёрного метиса размером с немецкую овчарку смотрят на меня, пока я прижимаю палец к шлему на уровне рта, обходя собачью будку стороной.

Собака не лает и даже не поднимает головы, и на мгновение моя паника отступает, сменяясь гневом на её хозяев. У бедной зверюги не хватает сил даже тявкнуть на очевидного чужака, от которого разит кровью. За ним явно не следят. Потом замечаю, что он на цепи, и мой гнев становится острее. Я резко оборачиваюсь к дому.

Как раз вовремя. Внутри на подоконнике стоит маленький мальчик, его пухлые ручки крепко прижимаются к стеклу. Его губы шевелятся, словно он рассказывает родителям о странном мужчине на заднем дворе.

— Пока, друг, — бормочу я псу и перепрыгиваю на другой участок.

Это плохо. Если так пойдёт и дальше, к семи часам меня найдут, наденут наручники и посадят за решетку.

Ускоряю шаг, напрягая слух, чтобы уловить звуки погони. Теперь всё зависит от удачи. Как только полиция допросит владельцев собаки, круг поисков сузится. Мне нужно уйти достаточно далеко, чтобы меня больше никто не увидел.

Я рискую бежать по улицам, всё моё тело пульсирует в такт бешено колотящемуся сердцу. Кажется, я задыхаюсь. Мне так и хочется снять шлем, но больше не могу позволить себе ошибок.

Дома расплываются, пока я бегу, всё быстрее и быстрее. Ночь — это неприветливый пейзаж из огней, приглушённой музыки и такого праздничного веселья, что мне хочется что-нибудь задушить. Спрятаться негде. Надежда покидает меня с каждой каплей холодного пота. Всё почти кончено.

Пригород побеждает.

Я ныряю за припаркованную машину, когда приближается свет фар. Это не полицейская машина, но меня в любом случае не видно. Встаю, когда она проезжает мимо, но тут же снова приседаю, когда на улицу сворачивает другая машина, на этот раз тёмная. Они выключили фары, чтобы подкрасться ко мне, им чуть не удалось схватить меня.

Я стою, морщась от громкого хруста коленей, и уже почти готов выйти на середину улицы и сдаться. И тут я вижу это.

Дом. Тёмный и неосвещённый. Он расположен вдали от улицы, в глубине длинного узкого участка. Отсутствие рождественских огней — или вообще каких-либо огней — делает его почти незаметным среди празднично украшенных «соседей». На подъездной дорожке нет ни одной припаркованной машины.

Идеально.

Я бегу через улицу. Заснеженная тропинка, ведущая к входной двери, выглядит так, будто её не расчищали несколько дней. У меня в руках всё ещё сломанная метла, поэтому я как могу заметаю снегом свои следы. Если никто не будет присматриваться слишком пристально, это должно сработать.

Дом старый и явно заброшенный. Местами облуплена краска, а крыльцо провисает по середине. Он не развалюха — окна и крыша целы, но не выглядит жилым.

Обхожу дом сзади, стараясь не оставлять никаких следов. Если мне повезёт, полиция не заметит этот дом.

Простой замок на задней двери — не проблема. Я проскальзываю внутрь, дрожа от холода и облегчения. Здесь едва теплее, чем на улице, но я терплю.

Я не ищу выключатель. Мне нужно, чтобы здесь было темно и меня никто не видел, поэтому осторожно пробираюсь через кухню, не издавая ни звука. По моей спине волнами разливается облегчение.

— Спасибо, Санта, — бормочу себе под нос, сдерживая лёгкий смешок. Уровень адреналина вот-вот резко упадёт, отчего я обычно чувствую себя пьяным. Сегодня вечером мне нужно оставаться трезвым.

Узкий коридор ведёт меня в гостиную с удивительно удобным диваном и большим плоским телевизором. В темноте кухня казалась старомодной, но здесь всё довольно современно. Игровая консоль гудит, освещаясь приглушённым оранжевым светом.

Через окна проникает достаточно света, чтобы разглядеть детали. Журнальный столик завален несколькими засаленными коробками из-под еды на вынос. Я морщу нос и наклоняюсь, чтобы понюхать. От них не пахнет тухлятиной. Должно быть, свежие.

Кто бы здесь ни жил, он не мог уйти так давно. Я стискиваю зубы, часть облегчения улетучивается. А вдруг он скоро вернется? Проклятье, может, мне всё-таки придётся убить невинного.

Наверху что-то шуршит, словно в ответ на мои мрачные мысли. Я замираю, рука тянется к окровавленному ножу на бедре. Бежать или остаться? Рядом воет полицейская сирена, и я мрачно киваю, понимая, что не могу уйти.

Будем надеяться, что это животное.

Я крадусь вверх по лестнице, прижимаясь ногами ближе к стене, чтобы не скрипеть. Каким бы ни был этот звук, он не повторяется. В доме полная тишина. Моя надежда вспыхивает как раз вовремя, чтобы получить сокрушительный удар, когда я замечаю тонкую полоску холодного света под дверью напротив лестницы.

— Пошёл ты, Санта, — беззвучно произношу я, доставая нож.

Значит, вот оно. Именно здесь я и пожертвую всеми своими принципами.

Я открываю дверь с такой силой, что она ударяется о стену. Я готов уничтожить кого угодно, не дав им издать ни звука.

Но когда из-за огромного экрана компьютера поворачивается изящное бледное лицо, большие глаза смотрят с любопытством и без малейшего страха, я замираю.

Всего на секунду.